— Ты презирал Джеффа со дня его рождения, — с неожиданным скепсисом промолвила Лаура.

— Это не так, — возразил Кристиан. — Когда он был маленьким, я любил его. Он был таким забавным, таким славным, таким серьезным. И я, как и все, изо всех сил старался сделать его счастливым в этот день, и он всегда был счастлив в свой день рождения. — Он провел пальцем по краю блюда на высокой подставке, на котором под стеклянным колпаком лежало две трети яблочного пирога. — Наверно, я подумал, что он должен появиться, или прислать письмо, или позвонить.

Лаура услышала, как Скотт выключил душ. Она решила, что нужно дать ему несколько минут, чтобы одеться, прежде чем подниматься к нему наверх.

— Возможно, он звонил. Было несколько звонков.

— И ни единого звука?

— В двух на записи автоответчика слышны помехи, — покачала головой Лаура. — А в третий раз трубку снимала Дебра, так что я не знаю.

— Жучок стоит на телефоне?

— Ты хочешь сказать, что ФБР прослушивает мои разговоры? — она сняла трубку и прислушалась, и хотя никаких звуков не услышала, начала судорожно вспоминать все говорившееся ей по телефону. — Наверное, ты прав. Они не верят, что я им сообщу, если он позвонит. Ну не смешно ли? Человек растоптал все, к чему я стремилась, во имя чего работала, и они еще считают, что я стану защищать его.

— Ты его жена, — заметил Кристиан.

— Именно поэтому я и нахожусь в такой ярости. — Она поклялась себе, что больше не будет задавать этого вопроса, и все же он снова сорвался у нее с языка: — Как он мог так поступить со мной, Кристиан? Как разумный человек, который, кажется, должен любить свою семью, может поступить подобным образом? Обрушить на меня такое?

— Он ничего не обрушивал на тебя. Он просто сбежал.

— Какая разница. Я была его женой. Если его что-то тревожило, он должен был сказать мне. Я непрерывно прокручиваю в голове нашу жизнь в течение последних лет. — Она поднесла к голове здоровую руку, словно это чем-то могло помочь ей. — Я пытаюсь вспомнить, не был ли он непривычно тих, или угрюм, или задумчив, или нетерпелив. Но я этого не замечала. Возможно, Дебра права. Возможно, я была слишком занята, чтобы замечать что-нибудь. Зато теперь у меня появилась масса времени для воспоминаний, и все же я не могу припомнить ни малейшей детали. — Она посмотрела на больную руку и провела кончиками пальцев по бинту. — Он говорил тебе что-нибудь?

— Он никогда не стал бы этого делать.

— Но ведь он твой брат.

— Да. И он познакомился с тобой, когда ты пришла вернуть мой сборник стихов. — Он понизил голос. — Что ему было известно о нас, Лаура?

Она почувствовала острую боль, которая не имела никакого отношения к ее руке.

— Немного. Он знал, что мы были знакомы. Вот и все.

— Он знал, что мы были вместе?

— Не знаю.

— Он мог о чем-то догадываться.

Она пожала плечами.

— Он должен был знать, что ты не девственница.

— Он никогда ничего не говорил.

— Как ты думаешь, он подозревал, что это был я?

— Он никогда ничего не говорил, — повторила Лаура. Ей не хотелось продолжать разговор, она не видела в этом смысла. То, что было между ней и Кристианом, давно прошло. — Он не мог держать на меня зло все эти годы. Он любил меня.

— И все же бросил.

— Да, — резко выдохнула она и посмотрела на потолок. — Я хочу поговорить со Скоттом. — И, не глядя на Кристиана, она вышла из кухни.

Скотт, вымытый дочиста, с несчастным видом сидел на краю кровати в своей спальне, уперев локти в колени.

— Как я рада, что ты дома, — промолвила Лаура, опускаясь рядом с ним и прикасаясь к его спине.

— Я тоже.

— Это было ужасно.

Он кивнул.

— Хочешь рассказать мне об этом?

Сын покачал головой.

Она протянула руку, чтобы помассировать ему плечи, и тут же вспомнила время, когда он был маленьким и прибегал к ней за утешением, если у него что-нибудь болело. Она сажала тогда его к себе на колени, нежно покачивала и ворковала, как это делают все матери, когда любовь и близость значат больше всего остального. Со временем, когда он стал слишком большим, чтобы сидеть у нее на коленях, она просто пристраивалась рядом и прижимала его к себе. Но теперь он стал взрослым мужчиной, настолько взрослым, насколько серьезными были обвинения, предъявленные ему Миган Таккер.

— Как ты думаешь, почему она сделала это? — тихо спросила Лаура.

Скотт пожал плечами. Взгляд его был устремлен на ворсистый ковер, скрывавший многочисленные грехи прошлых лет. Теперь грехи стали более значительными, подумала Лаура, и их уже нельзя было спрятать.

— Она не хотела со мной расставаться, — ответил Скотт. — Она хотела приезжать ко мне в Пенн, а я сказал, что не хочу этого. Она разозлилась.

— Это случилось рядом с пиццерией? — Лаура узнала кое-какие подробности от Дафны. Они содержались в отчете, подготовленном полицией.

Скотт кивнул.

— Я не собирался с ней спорить, особенно там, на глазах у всех ее подруг. И я не хотел, чтоб мы так расставались, поэтому я просто схватил ее за руку и затолкал в машину. — Он взглянул на Лауру: — Я не был с ней груб. Я не сделал ничего такого, чем мог бы ответить Дебре, когда она меня доводит.

— Это не слишком обнадеживающе звучит, Скотт, потому что вы с Деброй иногда переходите все границы.

— Я не причинил боли Миган. Я посадил ее в машину и отвез домой, и самое смешное, что мы даже не занимались любовью, по крайней мере в этот вечер. Я зашел в дом, и мы снова начали препираться из-за моего отъезда. Я думаю, она спокойно бы ко всему отнеслась, если бы сама была инициатором нашего разрыва. Она любит бросать людей. Но инициатором был я, и это довело ее до белого каления.