Джефф встал, посмотрел на пищу, принесенную ею, и его снова захлестнула волна нежности. Он бы очень хотел, чтобы она осталась. Но ему была понятна тревога ее отца. Он неохотно поднял пустой рюкзак и уже собирался передать ей, как в дверь раздался громкий стук. Звук был настолько громким и неожиданным, что Джефф подскочил. Он кинул взгляд на Глори, замершую с испуганным видом, и на мгновение у него мелькнула мысль, что все-таки она его каким-то образом выдала.

— Это папа, я знаю, это папа, — промолвила она и, пока он стоял не двигаясь, точно парализованный, подошла к двери и открыла ее.

— Все в порядке, папа. Я же говорила тебе, что со мной все будет в порядке. Я принесла Ивану еду и посидела с ним минуточку, но я уже собиралась уходить, так что тебе совсем незачем было приходить за мной. Мне показалось, ты говорил, что целый день хочешь провести в тепле.

Гордон внимательно оглядел ее, потом перевел взгляд на Джеффа.

— Я начал волноваться, — произнес он хриплым голосом.

— С ней все в порядке, — заверил его Джефф.

— Я начал волноваться, — повторил Гордон, не спуская с Джеффа взгляда. — Глори не такая, как все. Вам бы это не мешало знать.

— Конечно.

— Папа…

— Она не такая, как другие девушки, — предостерегающе заметил Гордон. — Она добрая и нежная, и, может, ей и будет скоро тридцать, но три года из них она проспала, а когда проснулась, то стала моложе, чем была до этого, — и он разразился тяжелым надрывным кашлем.

— Папа…

— Так что имейте в виду, я слежу за Глори. Она простая. И я не хочу, чтобы вы ее обижали.

— Я ни за что на свете не обижу ее, — воскликнул Джефф.

— Я запомню ваши слова. — Гордон поплотнее запахнул пальто, протянул руку Глори и добавил уже более мягким тоном: — Я бы еще полежал. Так что пойдем домой.

Глори повернулась к Джеффу и посмотрела на него с извиняющимся и одновременно хитрым видом.

— Прости. Папа слишком много волнуется. Придешь завтра к нам?

— Да, и, пожалуйста, не извиняйся. — Джефф перевел взгляд на стол: — Ты принесла мне потрясающий новогодний обед. Спасибо тебе. Спасибо вам обоим.

Глори еще раз робко улыбнулась, и они вышли с Гордоном за дверь. Джефф проследил, как пикап тронулся вниз по грязной дороге. Когда машина исчезла из вида, Джефф закрыл дверь и вернулся за стол доедать принесенный Глори обед.

Пока ел, он думал о Глори, и о Гордоне, и о всех прочих, с кем ему довелось здесь познакомиться. Он не мог сказать, что знал их, особенно в том смысле, в каком Лаура употребляла это слово, подразумевая под ним общность мыслей, воспитания, интересов. Но он не считал это обязательным. Почему друзья должны непременно обнажать друг перед другом свои души — он не понимал этого, почему они должны делиться друг с другом всем? Что он представлял собой глубоко внутри, о чем он думал — не могло касаться никого, кроме него самого, да это и не имело никакого значения в повседневной жизни.

В этом, с его точки зрения, и заключалось одно из различий жизни там, откуда он приехал, и здесь, где он был теперь. В Нортгемптоне жизнь была сложной. Значительную роль в ней играла конкуренция, а когда люди не продвигались по службе или не могли преодолеть ступеньки социальной лестницы, они погружались в самоанализ, собственные переживания и поиски причин своих неудач. Здесь жизнь была проще. Здесь игра называлась жизнью, необходимо было зарабатывать деньги на приобретение пищи и одежды, бороться со стихией, ну и, может быть — разве что может быть, — посещать друг друга в новогодний вечер.

И где-то в глубине души Джефф считал, что ему прекрасно подойдет эта более простая жизнь, если ему удастся подчиниться ее ритму. Он уже начал привыкать к ней. Но одного этого ему было недостаточно. Ему нужно было что-то, что заставляло бы его вставать по утрам и влекло бы домой вечером. Его жизни не хватало упорядоченности.

Он не мог работать бухгалтером. Он не мог привлекать к себе внимание. И хотя он гордился тем, что ему удалось привести в порядок хижину, он сомневался, что из него может получиться мастер на все руки. Его ладони превратились в сплошную рану из мозолей и порезов, парочка из которых нуждалась в том, чтобы на них были наложены швы. Но он выжил, а что до шрамов, то они лишь помогали укреплению характера.

А именно в этом он нуждался больше всего. Он до сих пор ощущал себя пресмыкающимся, когда вспоминал о том, как покидал Нортгемптон. Даже учитывая, что выбора у него не было и его семье было бы хуже, если бы он остался. И все равно на душе у него было тошно, тем более в Новый год, который традиционно люди проводят в семейном кругу. Поэтому много времени спустя после ухода Глори и Гордона, уже покончив с едой, Джефф, вместо того чтобы читать, или отжиматься, или заниматься трубами, которые он приобрел для душа, все сидел и думал о Нортгемптоне.