Их верования были мутны и бессвязны. Их искусства сводились к пению заунывных песен и простейшим наскальным рисункам, ремесла — к плетению сыромятных ремней. Их музыкальным инструментом был бубен, их развлечением были разговоры и праздность.

Но они — зловонные, темные, грязные и громогласные — часто казались Марату в тысячу раз более чистыми существами, чем Жилец, легендарный и неуловимый уголовник.

Когда Марат прижимал к себе жену и вдыхал въевшийся в ее кожу запах дыма, и слизывал с ее плечей и груди пот, вкусом напоминающий черничное варенье, он думал о том, что цивилизация двуногих прямоходящих Золотой Планеты находится в детском периоде своего развития, а дети всегда чисты, потому что наивны. А он, Марат, — суперсапиенс, защищенный технологиями чудовищной сложности и мощности, сын другой, гораздо более взрослой цивилизации, понемногу начинающей утомляться от жизни, иными словами — стареть. И он, как всякий человек в начале старости, снаружи очень чист, внутри же — наоборот; душа его понемногу погружается в смрад разочарования.

Но чаще, обнимая подругу, он вообще ни о чем не думал. Ахо слишком хорошо умела сделать так, чтобы ее муж не думал, а просто был с нею.

В сезон туманов холмы покрывались бледно-розовыми цветами, обильно расточающими пыльцу, она поднималась от земли вместе с нагретым воздухом и тонко, навязчиво пахла. Низины и овраги сплошь зарастали перечными водорослями, которые были меньше всего похожи на перец или водоросли, — Марат называл бледно-серые, мясистые, сложно изогнутые стебли водорослями никак не по своей инициативе, а вслед за Жильцом, а тот — вслед за первопроходцем, Жидким Джо. Судя по всему, первопроходец был незаурядным натуралистом: за считаные месяцы успел составить подробное мнение о свойствах всех основных животных и растений экваториальной зоны.

Марат вдыхал сырые запахи, вызывающие головокружение и сонливость, и думал: может быть, Жидкий Джо просидел здесь не полгода, а десять лет? Или это Дальняя Родня вставила в его мозг сведения, необходимые для выживания? Или другой вариант: Жидкого Джо никогда не существовало, а сам Жилец — никакой не вор, а разведчик Дальней Родни, резидент, агент влияния, живой механизм, действующий бессознательно, подчиняющийся тайной программе?

Или, допустим, всё еще проще: нет ни Жильца, ни его жидкого предшественника, ни умысла Дальней Родни. Побег двух преступников и угон тюремного транспорта — самая обыкновенная симуляция. Инкорпорированное воспоминание. И сейчас, сидя на мощной шее носорога, Марат занимается тем, чем должен заниматься, то есть отбывает срок. В соответствии с действующим законодательством… Золотая Планета — его личная каторга.

Однажды из воздуха соткутся фигуры чиновников, один зевнет, а второй, сверившись с документом, скажет: «Парень, ты отбыл наказание, собирайся домой».

— А как же мой народ? — спросит Марат. — А как же четыре племени? А как же толстый косоглазый Голова? Ведь он только месяц как научился правильно орудовать кожаной палкой?! А как же носороги, чьи детеныши так любят перечные водоросли?! А как же моя жена, Ахо, дочь матери рода великой пыли?

— А никак, — ответят ему, — тебя использовали, провели эксперимент, твой приятель со сломанным хребтом — наш сотрудник, профессор и автор монографий по теории контакта. Ты хорошо поработал во славу науки, теперь мы извлечем из твоей головы лишние воспоминания и отпустим восвояси…

— Оставьте жену, — попросит Марат. — Всё сотрите, оставьте мне Ахо.

— Извини, — скажут ему, — такие сведения мы удаляем в первую очередь…

Так думал бывший угонщик, вглядываясь в молочную мглу, потом чихал, энергично выбивая из ноздрей розовую пыльцу, вызывающую нелепые, извилистые фантазии, бил носорога малой дубиной по ноздрям и возвращался назад. В свой дом. К своей жене.

Ее имя значило «неостановимое движение природы». Ахо — это был термин, имя идеи, главного представления дикарей равнины о развитии мира. Ахо — это было прорастание живого из мертвого, гниение и цветение, высыхание старого и рождение нового. Ахо — это была смена дня и ночи, и чередование сезонов, и бег четырех лун по небу. Когда усопшего относили в дальний овраг и спустя сутки обнаруживали на месте мертвого тела только беспорядочно разбросанные кости — это тоже было Ахо. Вечная спираль жизни. Но не сама жизнь — для этого понятия в языке дикарей имелся другой аналог, сложное слово, звучавшее как хриплое «ыыцз», причем первое сдвоенное «ы» произносилось с обязательной довольной улыбкой. «Ыыцз» означало — охотиться, есть, пить, спать, дышать, плодить детей, смеяться, петь, стучать в бубен, мечтать — иначе говоря, радоваться. Наслаждаться.

«Ыыцз» считалось мужской идеей, «ахо» — женской. «Ыыцз» было дионисийским, игровым пониманием бытия, оно оставлялось самцам, самки же мыслили строже, аполлонически, понимали существование не как ыыцз (наслаждение), а как ахо (следование за природой). Когда самец, наевшись свежего мяса и запив его перебродившим соком тыквы, отползал от семейного костра чуть в сторону, где трава помягче, ложился на спину и устремлял взгляд в небо, он восклицал «ыыцз!», и все понимали, что жить ему хорошо, парень счастлив, и от соседнего костра кто-нибудь из приятелей мог подхватить возглас, и от третьего костра, и от пятого. Хорошо, брат! Очень хорошо. Лучше не бывает.

После удачной охоты, когда даже семьи третьих топоров ели не собачью требуху, а мясо носорога, когда умельцы натягивали на бубны новую кожу взамен старой, сгнившей, и бубны стучали так звонко, словно становились живыми, от каждого семейного очага то и дело слышалось громкое, хриплое, благодушное «ыыцз!»; Марат слышал эти счастливые вопли, даже находясь в капсуле.

А главы семейств, женщины, никогда не кричали от счастья. Только вздыхали тихо и мудро.

Ахо. Природа берет свое.

Ахо. За смертью будет рождение, за рождением — смерть.

Ахо. Даже самый большой носорог однажды будет съеден, и к середине сезона туманов придется опять пробавляться собаками, а когда туманы перейдут в дожди, собаку будут есть только первые топоры и дети, остальным придется голодать.

Жена Хозяина Огня была одной из самых тихих и мудрых девушек городища. Дочь матери рода, она провела всю свою сознательную жизнь, глядя в огонь костра. Таков издревле был удел девочек, рожденных лидерами общин. В пять лет на будущую мать рода возлагалась обязанность поддержания неугасимого пламени. Аборигены не умели добывать огонь; когда-то, много поколений назад, в сухой сезон в лесу случился пожар, дикари догадались вытащить из пекла пылающую ветку и разожгли самый первый костер; с тех пор рядом с ним всегда сидела дочь лидера общины.