Кто-то стучал в дверь: генералы, или жрецы, или жены, или все вместе — но Марат не шевелился.

Иногда внизу сверкала медь — очевидно, зажиточные горожане, которым разрешено было иметь металлическое оружие, пытались защищаться. Иногда, если Жилец громил и разваливал очередное чувствилище, крики боли и ненависти становились особенно невыносимы. Одиннадцать племен жили в Городе-на-Берегу, одиннадцать чувствилищ сложены были из камней и тюленьих хребтов в разных его районах, и одиннадцать хоровых стенаний вознеслось к низкому пепельному небу.

Почти все они были рыболовы и плавали лучше, чем ходили. В спокойную погоду они бросились бы к берегу и попытались спастись в воде. Океан кормил их и одевал. Океан каждое утро выталкивал в небо их светило. Но сегодня океан был темен и зол, обрушивал на берег мутные волны и не желал защищать маленьких двуногих прямоходящих.

Потом всё кончилось. Крики превратились в плач, и Марат, обливаясь потом, повернулся лицом к двери.

Жилец мог войти потайным ходом, через комнату Нири, но сейчас был не тот случай. Семь лет — достаточный срок, чтобы понять: Великий Отец пойдет по парадной лестнице, через зал для приемов, через спальни жен.

Марат ждал новой серии криков. Даже опустил глаза, ожидая, что из-под двери потечет кровь. Ему казалось, что новый Хозяин Города убьет всех мужчин во дворце. Но воцарилась странная тишина, и пока тянулись минуты безмолвия, в голову вползла простая и свежая мысль.

Прыжок из окна. Хороший способ всё закончить.

Пирамида выстроена уступами, но если отойти к противоположной стене, сильно разбежаться и вылететь головой вперед — есть шанс набрать хорошую скорость и надежно приложиться виском о мокрый гранит.

Достойный финал, подумал он. Семь лет. Скольких я убил собственными руками? Будь за поясом пистолет, можно было бы посчитать. В обойме полторы тысячи зарядов, из них двести разрывные, каждый выстрел — одна смерть. А еще я стрелял в них зажигательными. И топтал носорогами. Мои воины вонзали в них копья, разбивали черепа томагавками и ломали кости дубинами. Нет, безумный Жилец тут ни при чем. Мне давно пора прыгнуть головой вперед. Мне, наверное, надо было сделать это сразу, в первый же день…

Грохот оглушил его, заставил вскочить и прижаться спиной к стене. Задрожали стены, из щелей в потолке посыпался песок, и дверь, изготовленная из дерева зух, не поддающегося обработке каменными орудиями, треснула пополам и обрушилась внутрь комнаты.

— Вот и я, — весело произнес Жилец и лишенными ногтей пальцами обтер с глазниц чужую кровь. — А ты чего такой грустный?

Вторую годовщину Дней Отцовского гнева решено было праздновать с размахом. На главной площади Города выставили двенадцать котлов с похлебкой из тюленьей требухи для услады желудков всех желающих. У самого большого котла с раннего утра должен был встать лично Митрополит, дабы непринужденно общаться с народом, читать заздравные молитвы, благословлять на добрые дела, ну и — главное: наблюдать за тем, чтобы еда доставалась самым сирым, голодным и бедным и чтобы каждый сирый, голодный и бедный не подходил к раздаче более одного раза.

Действо предполагали начать ровно в полдень с торжественного явления Владыки Города и его Великого Отца. После общей молитвы о добром улове главное мероприятие: извлечение внутренностей личных врагов Великого Отца. Сразу после казни ритуальная свадьба: Великий Отец забирает невинность восьми юных девушек на алтаре главного храма, под ликующие крики и песнопения пяти тысяч собравшихся. Далее разбрасывание в толпу медных перстней и браслетов работы придворного ювелира, финальная молитва.

Личные враги уже неделю ждали своей участи. Два старых воина — их наконец поймали в северо-западных ущельях — признались палачу во всех прегрешениях и неоднократно подтвердили, что главный и последний беглец — генерал Муугу — давно мертв. Съеден горцами.

Невесты тоже были готовы, их здоровье изучено и признано отличным, невинность удостоверена.

Согласовав все детали программы и особенно тщательно обсудив ритмический рисунок ударов в бубен в момент укладывания девственниц на алтарь, Отец слабым наклоном головы отпустил жрецов. Митрополит, как обычно, ушел последним, а в дверях задержался, по привычке ожидая дополнительных конфиденциальных поручений. Их не последовало, и на скопческом личике первосвященника отразилось беспокойство, но лишь на миг. Потом створки за ним плотно сомкнулись.