Митрополит слишком боялся Отца.

Все боялись Отца. Ротация кадров была тотальна. Ни один сановник, включая самых высокопоставленных и преданных, не мог быть уверен, что завтра палач не вонзит в его живот кривой медный ятаган и не покажет ревущей толпе дымящиеся петли кишечника.

Отец подошел к окну, окинул взглядом Город — в это время дня серо-синий — и сказал:

— Площадь маловата.

Задумчиво вытянул длинную руку, показал пальцем:

— Вон те хибары надо снести.

Посмотрел на Марата яркими голубыми глазами, нахмурился.

— В Городе двадцать тысяч папуасов. Площадь вмещает пять тысяч. Одного из четырех. Один празднует, а где остальные трое? Бездельничают? Жрут черепашью икру? Нам нужна настоящая большая площадь.

И ухмыльнулся:

— А лучше новый Город.

Розовое мясо на его пальце блестело: вечерний туалет закончился час назад, Отец был в пять слоев покрыт маслом чихли.

В последний год кожа на лице старика разгладилась, голос стал мягче и гуще, а главное — отросли волосы. Седые, но богатые.

— Что скажешь? — спросил он.

Марат не ответил. Ударил кулаком подушку, отвернулся к стене.

— Нам нужны носороги, — пробормотал Отец. — И мечи. Пошлем бригаду на север. Из северян получаются хорошие рабы. Потом запустим стройку. Новая Пирамида, новая площадь, новые храмы… Один мой, один твой, одинакового размера… Старый город отойдет тебе, новый — мне. Хотя лучше бы наоборот… Я Отец, ты Сын, я старше, мне положено жить на старом месте… — Старик звонко прокашлялся. — Но, повторяю, начинать надо с носорогов! А ты, — голос Отца стал подобен ударам главного церемониального бубна, — ведешь себя, как идиот!

Марат лежал, молчал, смотрел в стену, выложенную костяными пластинами — каждую украшал лик Великого Отца или узор из священных прямоугольников. Видеть живого Отца было всё же легче, нежели его портрет, недавно канонизированный и в наивной преувеличенной манере отражавший четыре основных благодетели живого бога: силу, беспощадность, справедливость и любовь к подвластному народу. Канонизация была проведена усилиями жречества и походила на молниеносную рекламную кампанию. Теперь лик Отца был повсюду: на мечах и нагрудниках воинов, на сбруях носорогов, на воротах храма, изготовленных из дерева зух, на обоих алтарях — жертвенном и свадебном, на посуде и украшениях женщин, на парусах кораблей и на общественных котлах с похлебкой из тюленьих потрохов.

Марат поднял глаза — лишенный ногтя палец был направлен прямо на него.

— На этой вшивой планетке, — Отец презрительно дернул губой, — ты один умеешь приручать местных тварей! Иди на равнину. Вернешься с новыми носорогами. Ну и захватишь всего по мелочи… Бананов, ягод… Я пошлю с тобой Нири, она поможет.

Марат перевернулся на спину и произнес:

— Нири умирает.

Старик нахмурился и отошел от окна. Ударил кулаком по спинке трона.

— Я знаю.

Он глубже толкнул в ноздрю кусочек дерева фаюго, добавил задумчиво:

— Она хочет домой. На равнину.

— Отвези ее к Разъему, — посоветовал Марат.

— Она не поедет. Она не верит в Узур. Она верит в девочку, сидящую возле Небесного Огня. Она последняя, кто верит в эту чертову девочку…

И огромный кулак опять ударил в резную спинку кресла.

Восемь сезонов назад Отец разгневался и восстал со своего ложа. С тех пор он ни разу не сел на трон Владыки. Даже из любопытства. Даже когда оставался с глазу на глаз с Маратом, без свидетелей. В первый же день сказал: «Трон твой, власть твоя, ничего не меняем. Ты будешь на троне, а я везде. Мой трон — весь мир. Ты заберешь власть, а я заберу Фцо».

— И потом, Кабель может убить ее, — мрачно добавил он. — Старуха, организм изношен.

«Лучше бы он убил тебя», — подумал Марат.

Однако правота живого бога очевидна: глупо везти старую служанку к Разъему. Нири даже ходит с трудом, и разряд, скорее всего, просто остановит ее сердце.

Дикари не понимали, что такое Кабель. Как правило, первое же прикосновение их убивало. Из двух-трех сотен бродяг, ежегодно прибывавших на песчаную отмель, выживали три или четыре десятка счастливчиков; они образовывали постоянно обновляемое население Узура.

Все они были доставлены в Город, лично Отцом допрошены и убиты.

После того как последний обитатель Узура отправился в лучший мир, Отец приказал ликвидировать тюрьму. Арестанты, включая убийц и насильников, получили прощение грехов и свободу. Правда, в течение следующих нескольких месяцев две трети из них были пойманы на повторных злодеяниях и наказаны уже по новому простому закону: извлечением внутренностей.

Все упоминания об Узуре и волшебном камне также наказывались смертью. Митрополит почти ежедневно сообщал о том, что еретическое предание живо и здравствует, но Марат всякий раз приказывал не давать хода докладам храмовой службы безопасности и не задерживать распространителей запретной легенды. Всякий пришедший в Город бродяга, расслабившись у камелька на постоялом дворе, норовил поведать праздным люмпенам две-три байки о райском местечке; если убивать всех бродяг, они перестанут приходить в Город, и торговля с дальними непокоренными племенами, и без того вялая, может совсем зачахнуть.