А через три дня узнал Иван Иванович, что уговорил его сыновей Гусев и другие ссыльные. Отдали они дом отца под медпункт. Без него Усолью невозможно жить стало. Но отдали на время, пока строится ссыльными медпункт по плану и заданию поселковых властей. Было обещано, как только сдадут его медикам, те освобождают дом Комара.

Старик, когда узнал о том, от злобы с печки слез кряхтя.

И принялся на чем свет стоит бранить пустоголовых сыновей, которые дозволили воровской власти себе на шею влезть.

Дед топал ногами, ругался по-черному. Особенно на старшего— Андрея, понимая, что он подбил младших братьев уступить властям. Он не знал, и не хотел слышать причины, заставившей сыновей уступить дом.

ф в то время, когда старик называл сыновей болванами, в дом вошел Александр Пряхин, прибывший в Усолье вместе с Комарами и другими полицаями, за что его огульно, пока не разобрались, называли ссыльные продажной шкурой.

Комар поначалу ненавидел Пряхина всей требухой. Еще бы! Ведь Александр работал чекистом в самой Москве. И не один год. А целых пятнадцать лет. Наверное, на его душе грехов так много, что даже власти решили его упрятать подальше от своих и от чужих, — думал Иван Иванович в самом начале.

Но как-то у костра, бывший чекист, не вдаваясь в мелкие детали, рассказал, что еще до войны был арестован его отец — известный чекист. Сам Александр тогда работал в ЧК и ходил к начальству выяснить случившееся. Но устно. Его выслушали. Но отца вернули мертвым. А тут война. Его политруком на фронт отправили. Он воевал на передовой, не прячась за спины солдат. За это награды дали. А потом… Это уже было в сорок третьем — контуженным в плен попал. В концлагерь, конечно не один. А когда пришла победа — их осудили… Сначала Воркута… Потом в ссылку. Отправляя Пряхина, припомнили ему отца — врага народа. Мол, вот и ты такой. Почему позволил себя в плен взять? Почему не застрелился? Испугался? Жить хотел? Вот и дыши в Воркуте!

Пряхин тогда долго был в изумлении. Почему же тогда его не убрали из органов? На войне награждали. Значит, было за что! И вдруг гниль в нем углядели! Было чему удивляться.

В Усолье он долго был в недоверии у ссыльных. Считали его «подсадной уткой», «наседкой». Но жизнь показала ошибочность подозрений, хотя и произошло это не сразу…

Пряхина даже дед Комар признавал. И хотя Александр не был расположен к Комару по-доброму, зла никогда не причинял. Он один, без оговорок, работал в паре с Комаром. И ссыльные нередко смеялись меж собой, мол, две продажных шкуры, два палача, им только и жить рядом. Им делить нечего. И Оська нередко, глянув, как работают Комар и Пряхин, говорил, хохоча:

— А эти падлы и тут друг перед другом дергаются, кто лучше из них! Интересно бы мне знать, кто из них первым другого заложит? Они ж, сучьи ососки, без этого дышать не умеют.

Комар огревал Оську ненавидящим взглядом. Александр даже внимания на него не обращал.

Пряхин работал наравне со всеми и ни от кого не отставал. За путину так изматывался на лову, что лицо становилось серым. А руки — черными от порезов сетями, от весел, от морской воды.

Он дольше других втягивался в работу. Но никогда не жаловался на усталость. Не ругал, не проклинал, не сетовал ни на что. Когда в Усолье приезжали чекисты или милиция, Пряхин словно не видел их и никогда не вступал с ними в разговор.

За все время ни разу не был в поселке. И за покупками в Октябрьский ездила жена Пряхина — Елена.

Александр был необычным человеком. Когда Комар принимался материть коммунистов, Пряхин отворачивался, чтобы не слышать его. Когда дед остывал и прекращал ругаться, напарник говорил:

— Ну к чему ты себя позоришь? Коммунисты, говоришь, плохие? Советская власть никуда не годится? Потому, что тебя обидели. А только ли тебя? Ты за свое скольких людей жизни лишил? Кровью свою плату взял. И все мало! А сколько человеку нужно? Я никого не убивал. Не отнял ничего. Воевал не хуже других. А меня сюда сослали лишь за то, что я сам себя не убил, будучи без сознания. Вот и сравни, кому из нас должно быть больнее? Но я никого не кляну. Да нет. Не потому, что сознательнее или умнее других. Все люди одинаковы. Просто знаю, что молода наша власть. Нет опыта, не было примеров. Сама, ищет пути. Это — как ребенок, едва ставший на ноги. Два шага пройдет, на третьем — споткнется, где-то и упадет, набьет шишку, поплачет. Но встает и идет дальше. Глаза боятся, а нога идут. Как ни страшно ушибиться, продолжает ходить. И все уверенней, тверже. Потом и бегать начинают. Но тоже, пока вырастут — сколько раз коленки, локти и лоб собьют. Опыт с годами приходит. А всякая наука не без ошибок находит истину. Даже в старости люди ошибаются.

— Ты это на что намекаешь? — сдвигал кустистые брови Комар.

— Да ни на что. Говорю, как думаю, как есть. Будет время, будут исправлены ошибки. Жаль, что не все Доживут. А значит, исправление будет для невиновных припоздалым. Жаль. Но это неминуемо. Наша власть сегодня — тот же ребенок, едва ставший на ноги, и для нее всякий стул — враг… Но немного подожди. Повзрослеем мы…

— И вместо ссылки, всех расстреливать начнем, — перебил Комар.

— Даже тебя не расстреляли! Оставили жить. Значит, есть у людей надежда на твое здравое восприятие! Вот уедете с семьей, когда ссылка закончится, в свое село и увидите, сами убедитесь, что вовсе не плоха Советская власть. Многое не от нее, от плохих исполнителей коверкается. А они, эти чинуши и подлецы, были, есть и будут…

— Так что? По твоему власти все из подлецов? Зачем же их народ терпит? А если не подлецы у власти, почему вся земля плачет? Весь народ в слезах и крови залился. Это от чего? Не шибко ли дорого Россия платит за те шаги твоей власти? Пусть бы она себе не колени сшибала, а враз — голову разбила бы — насмерть. Мы без той ихней науки жили при царе- батюшке, не тужа. Не запивали хлеб слезами. Никто нашу кровь не пил, не отнимал заработанное. Люди Бога любили. И боялись греха. А что твоя власть натворила? Бога у людей отняла, взамен кого оставила? Срамно сказать! А без Бога у твоей власти, хоть она молодая, хоть Старой станет, ума не будет. Ничего у нее не появится. Я, хоть и грешный, каюсь в том. А твоя дурная власть никогда не покается. Потому что ей на роду дано зверствовать, раз от зверя себя считает произведенной. А у зверя — ни ума, ни сердца… Потому я для себя от твоей власти ничего путного не жду, — сплюнул Комар.