Шрифт:
— И больше никого не было?
— Приходили еще матросы с подарками. Но их посылал тот Сережин начальник.
— А имени его Сергей Николаевич не называл?
— Он говорил, что и сам толком не знал, тот все больше под псевдонимом был известен. Его звали Лев.
— Лев?
— Да, Лев, точно!
— И еще один вопрос, Елена Федоровна, заранее простите, вопрос, так сказать, личного порядка. Не замечали вы каких-либо странностей в поведении мужа? Только не торопитесь с ответом, подумайте вначале.
Миронова задумалась. Потом она протянула руку и взяла сигарету.
— Я курю редко, но иногда сигарета помогает сосредоточиться, — пояснила она. — Итак, странности в поведении… Знаете, он был веселым, жизнерадостным человеком. Любил работу, вот этот дом, где мы с ним поселились у отца, тогда он был еще жив, мой отец. Сережу комиссовали из-за ранений, он был одно время даже на инвалидности из-за сильных болей в голове. Родились дети, наши близнецы, он души в них не чаял…
Она затихла, погрузившись в воспоминания.
— Иногда я случайно заставала его — в общем-то человека веселого, общительного — в таком, состоянии тоски или отчаяния… Я пугалась, когда приходило это, но Сережа тут же брал себя в руки и на мой вопрос, что с ним, отвечал: «Голова немного болит, Ленок, не волнуйся, родная». А ведь я сама латала ему эту страшную дырку на голове и знала, как может «немного» болеть у него голова.
За дверью, ведущей во внутренний двор, послышались быстрые шаги, и в комнату влетел рослый парень.
Юрий Алексеевич понял, что это и есть Игорь.
— Мама! — крикнул он. — Мама! Ты только посмотри, что я нашел!
Юноша едва не бегом пересек комнату и положил на стол сверток.
Елена Федоровна слабо ахнула.
На столе, тускло поблескивая, лежал хорошо смазанный парабеллум.
Кем был Седой
Матросы убрали трап, на берегу сбросили с кнехтов швартовы, «Ракета» отвалила от причала и, набирая скорость, помчалась к выходу из бухты.
Юрий Алексеевич Леденев стоял на правом борту и смотрел, как разворачивается, медленно сползая к корме, панорама города. Он видел утопающие в зелени белые здания Понтийска, улицы, сбегающие к морю, кусок желтого пляжа, несмотря на ранний час уже испещренного телами купальщиков, а перед мысленным взором его представало зарево пожаров, разрывы снарядов и бомб, нестерпимый вой пикирующих на город штурмовиков, и серо-голубая вода бухты казалась ему багровой. И море было багровым, и зарево над городом, и сам воздух, казалось, пропитался кровью.
— Этюд в багровых тонах, — вслух подумал и усмехнулся Леденев.
— Вы о чем это? — спросил стоявший рядом Ковтун. — А, вспомнил… У Конан-Дойля есть повесть с таким названием.
— Есть, — согласился Леденев. — Вот мы и в открытом море…
«Ракета» принялась круто ворочать влево, выходя на курс в Балацкую бухту.
…Вчера Леденев вернулся в санаторий, когда отдыхающие уже отужинали и веселились в клубе.
Юрий Алексеевич медленно поднялся в свою палату. Ковтуна в ней не было.
Не зажигая света, Леденев закурил и подошел к окну. За окном были кипарисы, веселый, многое повидавший на своем веку город, за окном было море.
Ему захотелось вдруг лечь, уткнуться головой в подушку, лежать так и ни о чем не думать.
В дверь постучали.
Помедлив, Леденев негромко произнес:
— Войдите!
Дверь распахнулась, и в палату вошел сержант милиции. Не видя никого в темноте, он отступил назад. Леденев включил настольную лампу.
— Вы ко мне? — спросил он.
— Так точно, товарищ майор! Третий раз приезжаю. От полковника Нефедова. Вас ждут.
На вечере у Нефедова, где Юрия Алексеевича встретили весьма сердечно, Леденев ничего полковнику о событиях дня не рассказал. Говорили о Поморске, жена Нефедова и сам хозяин расспрашивали о сослуживцах, все было мило и непринужденно. Леденев вернулся в санаторий, когда Иван Никитич уже спал.
Утром полковник Ковтун рано разбудил Леденева и сказал, что если тот хочет попасть сегодня, как собирался, в Балацкую бухту, то надо смываться из санатория до завтрака, иначе — хана. Пашка грозился выставить охрану и заарестовать майора-полуночника, а заодно и своего несносного дядю.