Мак протиснулась к ней сквозь редеющую толпу гостей.

— Вы с Мэлом поссорились?

— Почему ты так решила?

Мак похлопала по фотоаппарату.

— Я читаю лица. Я знаю тебя.

— Я бы не назвала это ссорой. Я бы сказала, что мы по-разному понимаем отношения, если бы он признавал, что у нас отношения. У нас ситуация.

— Мужчины бывают такими тупицами.

— Это точно.

— Женщины должны всем скопом переехать в Амазонию или хотя бы проводить там отпуск четыре раза в год.

— Амазония?

— Это женский мир в моей голове, куда я сваливаю, если злюсь на Картера или на всех мужчин оптом. Там по пять обувных магазинов на каждую женщину, в еде ни одной калории, а все книжки и кинофильмы заканчиваются словами «И жили они долго и счастливо».

— Мне нравится Амазония. Когда едем?

Мак обняла Паркер за плечи.

— Амазония, мой друг, всегда с тобой, она в голове каждой женщины. Просто закрой глаза, подумай: «Маноло Бланик», — и ты там. Я еще пофотографирую и вернусь к тебе.

Паркер представила себе спокойный, заселенный обувью женский мир, но тут же поняла, что не хотела бы там жить. Короткие набеги? Вот это звучит соблазнительнее.

В центр зала снова вышли новобрачные. Последний танец.

«Такие влюбленные, — думала Паркер, — так идеально чувствующие друг друга. Абсолютно готовые начать совместную жизнь в любви, уважении и партнерстве и уже ступившие на путь к своему «И жили они долго и счастливо».

Паркер видела в них все то, к чему всегда стремилась сама.

Да, она хотела состояться в профессии и оставить свой след в жизни, она хотела быть хорошим другом, хорошей сестрой, хотела что-то строить и чем-то делиться. И ко всему этому она хотела любить и быть любимой, обещать и принимать обещания. Она хотела найти того, с кем могла бы жить «долго и счастливо». На меньшее она была не согласна.

Она снова увидела Малкома, только когда вышла проводить новобрачных. Он переоделся в свое и выглядел более спокойным, почти таким, как обычно.

— Паркер, у тебя найдется минутка?

— Да, даже пара минут.

— Я опять сорвал зло на тебе, это уже входит в привычку. Мне не нравится эта привычка.

— Хорошо.

— Мне казалось, что я избавился от такой реакции на Арти. Похоже, что нет. — Мэл сунул руки в карманы. — Я не люблю вспоминать и не вспоминаю. Какой смысл? Я понимаю, ты хотела помочь.

— Но ты не хочешь никакой помощи.

— Я не хочу нуждаться в помощи. А это немного другое. Но это меня не извиняет.

— Малком, я не прошу извинений. Мне не нужны извинения, если я знаю причину.

— Я еще работаю над причиной. Поэтому… я уеду. Нам нужно немного времени, чтобы разобраться.

— Пока ты разбираешься, спроси себя вот что, спроси себя: действительно ли я хуже думаю о мальчике, скорбящем по своему отцу, из-за того, что он пытался дать сдачи, пытался сбежать от властного жестокого негодяя? Или я хуже думаю о мужчине, который назло всему сделал себя сам? Когда будешь уверен в ответе, дай мне знать. Она открыла дверь.

— Спокойной ночи, Малком.

— Паркер! Каким бы ни был ответ, я все равно хочу тебя.

— Ты знаешь, где меня найти, — сказала она, закрывая перед его носом дверь.

Мэлу хотелось думать, что он разобрался. Что касается женщин, он всегда держал себя в руках, а тут сорвался, причем два раза подряд… Правда, такой женщины, как Паркер, у него никогда не было.

Он понимал, что пару серьезных промахов необходимо загладить чем-нибудь ароматным или блестящим. Подарок, символизирующий покаяние, мол, «Да, я был идиотом», нужен любой девушке, даже той, которая сама может купить себе все, что понравится.

Может, цветы? Но ее дом и так всегда полон цветов. И цветы наверняка находятся в самом низу «идиотской» шкалы.

Тогда дорогую побрякушку? Ну, нет, это уж слишком.

И тут он подумал о ее слабости.

А что? Мама все равно будет пилить, пока он не обзаведется новым костюмом, так что хочешь не хочешь, а в магазин ехать придется.

Мэл ненавидел магазины, поэтому сам процесс покупки уже воспринимался как наказание.

Хуже того, раскошелиться пришлось на такую одежду, в которой он чувствовал себя ряженым.