Люди повернулись к ней. Смотрели. Злились. Молчали.

И Ева с легкостью разбила тишину:

– А тут даже красиво. Эти деревья, эти памятники... готикой отдает.

Торт она поставила на гроб и, подойдя к Адаму, поцеловала. По-сестрински, в щеку, но прикосновение ее губ все равно было неприятно.

– Зачем ты тут?
– шепотом поинтересовался он, разглядывая собравшихся. На лицах читалась неодобрение. Пухлая женщина в черном прекратила плакать и лишь мяла платок. Долговязый парень с косой белой челкой изо всех сил пытался казаться невозмутимым. У него не получалось.

– А ты зачем?
– парировала вопрос Ева.

– Могла бы не выпендриваться.

– Ну, - Ева взяла его под руку.
– Это вы выпендриваетесь. И знаете, что выпендриваетесь. Похороны гроба. Что может быть идиотичнее?

– Поэтому торт?

– Он траурный. В черной глазури. Вкусная, кстати.

Откашлявшись, священник продолжил прерванную молитву. Женщина зарыдала. Парень, склонившись к ней, стал нашептывать что-то на ухо. Жаль, слов не слышно.

– Жаль, слов не слышно, - повторила вслух Ева.
– Тебе ведь тоже интересно? Я знаю. Мы одинаковые.

– Мы разные.

Адам явился на кладбище в назначенный срок. Он выбрал костюм, соответствующий представлению среднестатистического человека о трауре. Он принес розы и лилии. Он выразил сочувствие родственникам.

Его действия не усилили дисгармонию между людьми и бессмертными.

Инцидент не получит негативного общественного резонанса.

– Ты из-за нее велел серию ликвидировать?
– спросила Ева, постукивая набалдашником трости по надгробью.

– Потом.

– Сейчас.

Стук становился сильнее. Надгробье крошилось. Священник сбивался. Скорей бы закончилось все. И права Ева: все это не более, чем ритуализированный фарс.

Молитвы? Наталья не верила в Бога. Цветы? Завянут уже к вечеру. А свечи погаснут. Вечная память? Такой не существует. Даже у бессмертных имеется потенциальный предел.

Выходит, шоколадный торт на этих похоронах был единственной настоящей деталью?

– Идем, - Адам выпустил руку сестры и уклонился от цепких коготков. Шел он нарочно быстро, не особо надеясь, что Ева отстанет. Просто мстил по-мелкому.

Набалдашник ее трости наносил раны гранитным плитам, а каблуки долбили щербатую плитку кладбищенской дорожки. И только у самого выхода Ева все-таки догнала.

– Ну не злись! Я же так. Пошутить просто.

– Не смешно.

– Ты вообще смеяться не умеешь, - она сдвинула цилиндр на левое ухо.
– Если станет легче, считай, что я так мстила. Изревновалась и мстила.

– Это правда?

Ева пожала плечами и потерлась щекой о черный ствол трости.

– Так зачем ты серию ликвидировал?
– спросила она, плюхаясь на траву. Ева сняла босоножки и пошевелила пальцами.
– Там были хорошие результаты. Отклик в девяноста процентах случаев по отношению к семи на контрольной. И эффект устойчивый. А ты взял и приговорил.

Она выставила указательные пальцы, целясь в Адама.

– Бах-бах-бах! И все. А это "ж-ж-ж" неспроста.

Минутная пауза была взята не для принятия решения, которое Адам принял еще в морге, спокойно оценив все возможные последствия. Он дразнил Еву. А она терпеливо ждала, расколупывая лужайку. Вытащив из травы божью коровку, Ева посадила ее на запястье и погнала ногтем по рельсам шрамов.

Жук дополз до сгиба запястья и взлетел.