Не плакат - фотография человека без лица. Выходя, пуля разворотила череп, расплескав содержимое. Подработанное графическим редактором фото было подчеркнуто отвратительно. Яркая кровь, белая кость, желтоватые ошметки мозгов.

Напарник, хмыкнув, попытался обойти дамочку, она же преградила путь. И плакатом принялась тыкать, будто это не плакат - копье.

– Слышь, идиотка, свали.

– Они умирают!
– идиотка сваливать не думала.
– Из-за вас! Из-за таких вот сволочей...

– Ты думай, кого сволочью называешь!

– Тебя! И его! И всех вас! Сволочи вы! Сами нелюди! Сами...

Напарник толкнул бабу в грудь.

– Свали, коза...

– Нелюдь! Урод моральный! Фашист!
– она брызгала слюной и сверкала глазами, несчастная дурочка. Напарник вырвал плакат и, переломив древко об колено, швырнул на землю.

Баба завизжала и, выхватив перцовый баллончик, пустила струю в лицо напарнику.

Он заорал, завертелся, размахивая руками.

– Все, мля! Сука, ты труп! Ты...

Баба отступала, не спуская с напарника заплаканных глаз.

– Беги, дура!
– рявкнул Глеб.
– Беги, пока можешь.

– Да держи ты ее!
– напарник остановился и тер слезящиеся глаза, он дышал часто, а из носа текли сопли. Баба развернулась и неловкой рысью потрусила в лес.

– Глеб!

– Нет. Не надо, - Глеб схватил напарника за руку.
– Она ж человек. А людей мы не трогаем.

– Идиотка несчастная... и ты хорош. Мог бы...
– Напарник прыгнул на щит и скакал, разбивая в щепу. Когда успокоился, Глеб сказал:

– Пойдем. Ну с ними связываться... она не понимает.

Все сделанное было правильно. А жалость и слезы - для слабаков.

Это же Глеб говорил себе, выбивая пыль из старого мешка, набитого песком. Мешок принимал удар за ударом, раскачивался. Из расходящегося на боку шва на пол сыпался песок, и скрипел под ногами.

Сами.

Виноваты.

Так правильно. Только так и не иначе.

Жалость - опасна. Жалость у тех, кто вытянулся жидковатой цепью вдоль заводского забора, заслоняя щербины на нем рукописными плакатами. Пусть себе стоят, пусть ложатся перед серыми грузовиками и пусть вопят, когда солдатики начинают оттаскивать. Иногда у Глеба возникало желание дать этим людям то, что они просят. Пусть бы хлебанули свободы и дружбы, сколько ее хватило.

Пожалуй, ненадолго.

Поэтому пусть страдают страдающие, а сильные позаботятся, чтобы была у слабых возможность плакать. Мир - для людей.

А мешок - для битья.

Он качнулся, расширяя амплитуду, и, поймав момент, когда Глеб замешкался, ударил в грудь. Не больно, но чувствительно. Шов на боковине треснул, а песок струей полился на пол.

Хватит на сегодня. Под крышей сарая ворковали голуби. До смерти мира оставалось еще время, названное временем надежды. Было его не так много, но не так и мало. И странный договор, который Глеб подписал, вспоминался все чаще.

Особенно в дни, когда со стороны бывшего химзавода тянуло гарью.

Запах останется надолго. Он пропитал это место, всосавшись в трещины на фундаменте, в поры и проломы зданий, в черную накипь расплавленного пластика, застывшую на бетоне. Как будто плесень проступила. Сияли на солнышке стреляные гильзы. Под ногами хрустело стекло. Небьющееся в теории, на практике оно разлетелось сотней тысяч кубических осколков. Те вплавились в асфальт, и теперь блестели на солнце, словно стразы на юбке модницы.

Глеб шел, придерживая винтовку, и пальцы искалеченной руки поглаживали приклад.

Он отмечал детали.

Рваная рана в стене. Вываленные взрывной волной ворота. Искореженная жаром кумулятивного заряда вышка. Перекрученное штопором тело Антоши Наводника, узнать которого можно лишь по татуировке - лицо обгрызено. Безымянный череп на кабине просевшего болотохода объеден чисто, только на затылке остался ровный кружок черных волос.