Я поднялся в свою комнату. Кое-как собрал вещи, покидал их, не глядя, в дорожную сумку и вышел через заднюю дверь. Нуна стояла у машины.

— Ты куда? — спросила она.

— Не знаю. Пусти, дай открыть.

— Ты куда?

— Не знаю. В Мексику. Куда угодно. Я уезжаю. Отойди, пожалуйста!

Она не шелохнулась. Я смотрел на нее — долго.

Дыхание сбилось, почему — непонятно. Я бросил сумку, крепко взял Нуну за плечи. Ее тело напряглось. Я разжал пальцы.

— Что это значит — «имей совесть» и все такое? Про Луизу, да? Потому что, знаешь, я…

— Ничего это не значит, — отрезал я.

— Сценка-то была не дзенская… — прокомментировала Нуна, пытаясь улыбнуться с понимающим видом.

— Это точно.

— Останься, — тихонько выдохнула она.

— Зачем?

— Еще не знаю. Просто останься.

Я молча достал из кармана ключи от машины. Но ладошка Нуны уже легла мне на затылок, она клонила мое лицо к своему. Я вдруг почувствовал, что ужасно устал. Хотел высвободиться, противился — всего секунду, понял — бесполезно, разом как-то навалилась чудовищная слабость, и куда только девалась вся моя воля, вот так, вмиг, от этих пальчиков, обхвативших мою голову, от этих глаз, которые прожигали меня насквозь, заглядывали так глубоко, как никому другому давно уже не удавалось, очень давно. Я этого не хотел. Наши губы встретились, лбы соприкоснулись. Все во мне призывало: «Оттолкни ее! Оттолкни что есть сил!», но их не было, этих сил, испарились куда-то. Быть бы мне в эту минуту неприкосновенным, быть бы твердым, быть бы последовательным. Вкус моей непоследовательности я ощущал на губах — вкус меда и земляники. Нуна целовала меня так нежно, ее нежность обволакивала, вливалась ядом, сладкой отравой, парализовывала. Какой-то прозрачный покой растекался во мне, тянул ко дну, словно гигантская медуза. Я вздрогнул и рванулся так, будто на карту и впрямь поставлена жизнь. Яростно оттолкнул Нуну, она упала, рассадив локоть о гравий. «Извини», — пробормотал я, распахнул дверцу «Бьюика», подхватил сумку и рванул с места, как оглашенный. Последний взгляд Нуны впечатался в сетчатку моих глаз.

Я долго не мог отдышаться. «Бьюик» наматывал километры, а в голове упорно крутилась какая-то шальная мысль: «Мы ведь не закончили головоломку с кувшинками». Так не годится. Жизнь и без того удручает своей незавершенностью. Головоломки надо собирать до конца.

Два дня я проторчал в Бангорском аэропорту. Трижды покупал билет на один и тот же рейс в Мексику с пересадкой в Бостоне и трижды сдавал его в последнюю минуту, причем каждый раз с меня сдирали безбожные пени, но мне было плевать. Кажется, на меня уже косились с подозрением. Наверное, я в самом деле выглядел странно, и служба безопасности дважды сочла нужным поинтересоваться моей личностью. Я сказал им все как есть: мне надо подумать, у меня непростой момент в жизни, и будьте любезны, оставьте меня в покое, без вас тошно, всего хорошего. Докопаться до меня было не за что: я покупал билеты, платил в буфете, в газетном киоске, в баре и под статью «бродяжничество» никак не подпадал, так что они, скрепя сердце, отпустили меня с миром, посоветовав выспаться. Или для разнообразия думать дальше в каком-нибудь другом аэропорту. Последнее меня бы устроило как нельзя лучше, но после пятидесяти трех часов на ногах, в течение которых было выпито столько кофе, что в желудке, наверное, образовалась дыра, я уснул прямо посреди зала ожидания. Служба безопасности получила таким образом недостающий повод, и меня выдворили, более того — проводили до машины и помогли донести сумку и доски, которые я снова водрузил на крышу «Бьюика». С меня даже не взяли денег за парковку; от всей этой трогательной заботы меня в моем состоянии крайней взвинченности прошибла слеза. Я сел за руль с ощущением, что прожил два самых бестолковых и бессмысленных дня в своей жизни. Тоже поступок. Я почти гордился собой.

Меня разбудило осторожное постукивание по лобовому стеклу. Я не помнил, как уснул. В памяти осталось лишь то, что ночью я вернулся в Бар-Харбор, запарковался на гравиевой дорожке, в дом не пошел, чувствуя, что никакое общение с себе подобными мне не по силам, что я просто взорвусь, хоть Тристана встречу, хоть Нуну. Я зажмурился крепче, хотелось снова погрузиться в прерванный сон, такой приятный, где кто-то гладил меня по волосам. Но постукивание стало настойчивее, и я нехотя открыл глаза. Вовсю светило солнце. Я сощурился и мало-помалу различил лицо — незнакомое, но улыбающееся. Славное лицо в морщинках, бледно-голубые, выцветшие глаза, собранные в пучок серые волосы. Я улыбнулся в ответ, чисто инстинктивно. Лениво порылся в памяти. Нет, я никогда не встречал эту даму. Но готов был познакомиться: ее глаза смотрели как-то удивительно ласково. Я открыл дверцу, выбрался из машины, с трудом разогнув затекшие ноги. Дама оказалась довольно высокого роста. Одета она была в длинную ночную рубашку.

— Хелло, — поздоровался я.

— Добрый день, — ответила она. — Кофе?

Надо же, французская речь. В руках у дамы была дымящаяся чашка.

— Да, спасибо.

Я отпил глоток.

— Я вас узнала, — продолжала она, — по каталогу выставки девяносто седьмого года. Там была ваша фотография. Ну, и фамилия в агентстве по найму.

— Что, простите?

— Вы ведь Жак Дюбуа, не так ли?

У нее был милый акцент, ученический, чуточку допотопный, с неожиданной южной ноткой.

— Да… Так это ваш дом?

— Это мой дом. Ваши друзья уехали вчера, я их застала. Они оставили кое-что для вас, на случай, если вы еще заедете.

— A-а. Прекрасный кофе, спасибо.

Похвала была ей явно приятна.

— Меня зовут Мэй. Хотите зайти? Вид у вас не очень… не очень бодрый… —добавила она лукаво, радуясь, что нашла верное слово на неродном языке.

— С удовольствием. Я вас не побеспокою?

— Нисколько, наоборот. Я здесь одна. Идемте на веранду. Я как раз собиралась завтракать. Вы присоединитесь?

— Спасибо, я никогда не завтракаю.

— Напрасно. Знаете, как говорится: завтрак съешь сам, обед раздели с другом… Идемте, я сделаю вам тосты.

И я пошел. Я чувствовал себя как за каменной стеной. Тосты… что ж, пусть будут тосты.

Мэй родилась в Бостоне, в одной из старинных буржуазных семей, чем и объяснялся ее безупречный французский, на котором она говорила с явным удовольствием: как когда-то в дореволюционной России, этот язык долго был здесь привилегией знати, этаким must [19] избранности.

Наши с Мэй посиделки на веранде за кофе с тостами затянулись. Тосты были поджарены с одной стороны, по-английски. Удивительное дело, но мы как-то сразу подружились. Слово за слово, Мэй рассказала мне свою жизнь, потихоньку, ненавязчиво перебирая воспоминания: так откровенничаешь с посторонним человеком, когда хочется послушать правду о себе. Десять лет в Индии, три — на юге Франции, под Тулузой, рождение дочери, потом — Нью-Йорк, реставрация картин для музея Гуггенхайма. Бит-дженерейшен.Мэй знала Керуака — недолго, до цирроза; так же недолго была на ножах с утонченным торчком Берроузом. Отец лишил ее наследства («Лучшего подарка он не мог мне сделать!»); замужем она была дважды, а любила в жизни троих мужчин. Она преподавала историю искусств, была соавтором эссе о школе фламандского пре-чего-то-там, написала две песни, недооцененные Джеймсом Тейлором. Я постепенно преисполнялся тихого восторга.