Это был гребешок Нуны — она такими закалывала волосы. Я взял его, подержал в руке и выбросил в открытое окно. Мэй с нарочитой театральностью осуждающе поджала губы. Я проехал еще метров тридцать, до перекрестка. Остановившись у светофора, поколебался секунду-другую и дал задний ход. Случай пощадил мою гордость: безделушка нашлась довольно быстро — в траве на обочине. Я сунул гребень в карман рубашки и вернулся за руль. Начал накрапывать дождь. Мэй обидно хохотала и явно наслаждалась происходящим.

— Это… это моей сестры, я… я выбросил, а потом вспомнил.

Мэй уже стонала от смеха. Зря я выкручивался, она все просекла. И я тоже захохотал. Уж если не можешь посмеяться над собой первым, смейся хотя бы вторым.

Я приехал в Бангор и свернул на девяносто пятую автостраду — в южном направлении. Будто бы случайно — сделав вид, что ошибся на развилке. У Мэй я пробыл четыре дня. Мы закончили головоломку и выпили море кофе, засиживаясь за разговором до предрассветных часов. Я даже учил ее играть в шахматы, и какие-то азы она усвоила. Я предпочел отчалить до приезда ее дочери, хотя Мэй уговаривала меня задержаться еще. Я отговорился делами, сказал, что надо кое-что уладить, не уточняя, что именно — это было бы непросто. Она взяла с меня обещание не пропадать. Попробуй тут не пропасть. Именно над этим я сейчас и работал.

Нью-Гэмпшир, Массачусетс, Коннектикут, Нью-Йорк, Нью-Джерси. Крепким здоровьем я никогда не мог похвастать, похмелье у меня затягивается на три дня, простуда — на два месяца. Но в одном я проявляю недюжинную выносливость — в дороге. Стать бы мне дальнобойщиком, самое милое дело. Шестьдесят литров бензина, кофе, пара сандвичей и — шесть часов по асфальту, как по облаку. Заправка. Пенсильвания, Мэриленд, Вирджиния, Северная Каролина. Десять вечера, безвкусный стейк в пустом «Ховард Джонсоне» в пригороде Роки-Маунт. Кофе, сваренный сто лет назад. Официантка скучает, дадим-ка ей щедрые чаевые. Надо оставлять след. Южная Каролина. Далее — Джорджия,в ночи, слитная, черная, как слепой голос Рэя. Я нашел кассету под сиденьем, среди пустых сигаретных пачек. Just an old sweet song [23] . Помутился разум, съехала крыша, трескается глянцевая картинка. Это некое подобие эйфории, а руки приросли к рулю. Время растягивается и сжимается, я забываюсь и смеюсь без причины, но «Бьюик» доверяет мне, знает, что он на верном пути, steady as a fucking rock [24] . Я обгоняю state trooper [25] , не глядя на спидометр, просто обгоняю — и все тут. В упор не вижу никаких мигалок в зеркальце заднего вида, я — Бэтмен. Я невидим для радара. Кто тормознет Бэтмена? Не бывало еще такого.

Welcome to Florida [26] , Бэтмен. Спасибо на добром слове. Джексонвилл, придорожная закусочная: яблочный пирог с привкусом фреона, кофе без привкуса французской ванили. По телевизору показывают космический корабль, весь в антеннах и огнях, он содрогается, окутанный парами водорода, готовый взлететь. Согласно метеосводке погода, наконец-то, благоприятствует запуску, назначенному на восемь утра. Идея: я смотрю на часы. Половина пятого. Мыс Канаверал — двести пятьдесят километров, рукой подать. Времени у меня вагон. Я расплачиваюсь. Заправляю свой бэтмобиль, и мы катим дальше. Теплая ночь потягивается, бледнеет. Вздыхает розово на горизонте. Рассвет. Выключаю фары, ищу темные очки. Проклятое солнце, косые лучи-убийцы впиваются в глаза, как осколки битого стекла. Позади Сент-Огастин, уже виден океан, похожий на огромный бетонный паркинг, влажный, блестящий. Моим слезящимся глазам от этого не легче, но красиво. Я ставлю Боба Марли. Юг.

Забросить на орбиту один килограмм стоит десять тысяч долларов. По тарифу НАСА. Не помню, где я это вычитал. У меня при себе двести. Двадцать граммов. Ровно столько я могу зашвырнуть в космос. Колпачок от ручки. Много-много состриженных ногтей. Вот это колечко, которое я ношу на шее на цепочке вместе с другими своими реликвиями — ацтекским амулетом и крошечным серебряным самолетиком. Лежа на капоте «Бьюика», я слушаю обратный отсчет — его передают громадные репродукторы. Полно народу, полно садовых стульев, мороженщики, визжащие дети. Как много, оказывается, желающих посмотреть. Я купил у торговца-кубинца пластмассовый бинокль. Работают видеокамеры в ожидании нового «Челенджера». Интересно, додумался кто-нибудь после взрыва «Челенджера» выпустить памятные футболки? Наверняка.

Осталось двадцать секунд, голоса толпы сливаются в приглушенный гул. Люди как будто выбирают между скандированием болельщиков и почтительным шепотком, словно бы никак не могут решить, как положено приветствовать корабль — как атлета, поп-звезду или же чудо техники? Грецки, Бритни Спирс, Каспаров? Гул все громче, десять секунд, толпа свистит, пять секунд, толпа ревет. Старт. Бритни Спирс. Воображаю, как жарко там, под реакторами. Миллион барбекю на пропане. Из-за расстояния адский вой двигателей доходит до нас не сразу. И вдруг — вот он, врывается, проносится сквозь толпу, сметая крики, бьет в грудь ударной волной. Что, примолкли? А я-то думал, что «Боинг» на взлете сильно рокочет. Придется пересмотреть свои взгляды. Почти с ужасом я смотрю, как уходит в вышину эта завывающая штуковина. Да какой же псих выдумал такую жуть? А кислорода она, наверное, сжигает чертову прорву, с ума сойти! Я начинаю понимать, почему у них такие тарифы. Машинально тереблю висящее на шее колечко. Должно быть, есть какой-то минимум, черт его знает, может, килограммов сто. Иначе каждый будет засылать на орбиту всякую дрянь, чтобы потом пялиться в звездное небо и тешить себя мыслями о собственной значимости. Корабль медленно переворачивается на спину — ну, точь в точь женихающийся кит. Сезон любви в бухте Бандерас. Моника спрыгнула в воду посреди океана, ей захотелось поплавать с китами. Китенок величиной с небольшой грузовичок подплыл к ней поласкаться и напустил пузырей в бикини. Мне было страшно, а Моника хохотала, она была красивая, просто была, а не красовалась. От корабля осталась лишь точка на утреннем небе, оранжевый отсвет огней, мерцающих где-то на подходе к стратосфере. Полоса густого дыма, отмечающая его траекторию, долго не рассеивается. Представив, какая пробка меня ждет на шоссе, я спешу сесть за руль и еду дальше с не покидающим меня ощущением сдавленности где-то в районе солнечного сплетения.

Мой кубинец распродал все бинокли и предлагает теперь сок и сдобу. Я покупаю у него булочку с черникой. Он обратил внимание на мои номера и спрашивает, куда я направляюсь. «В Диснейуорлд», — заявляю я в ответ. Я — Бэтмен.

Расположившись в тени пластмассового дерева в королевстве Микки-Мауса с розовой сахарной ватой в руке, я ненадолго обрел способность соображать. До меня дошло, что это я, что мне тридцать шесть лет, что я сижу под пластмассовым деревом во Флориде и ем розовую сахарную вату. И что ее полно в волосах. Только на это меня и хватило.

Каким же надо быть идиотом, чтобы вообразить, будто есть хоть малейший шанс наткнуться здесь на Нуну. Вообще-то, увидеть Нуну не было, строго говоря, моей целью.Скорее, направлением — существенная разница. Когда мудрец показывает пальцем на Луну, дурак смотрит на палец. Я на палец не смотрел. Я смотрел на розовую сахарную вату, прилипшую к волосам. Следовать за Нуной — курс не хуже любого другого. Полярная звезда, Южный Крест, Нуна — всё ориентиры. У каждого свое небо, главное — ловить ветер.