Вася все понял, едва увидев учителя в дверях – жалкого, всклокоченного, босого. Он молча скользнул мимо, в коридор, даже не попрощавшись. Тихо захлопнулась входная дверь.

– Аркаша, милый, что с тобой?! – встревожилась Любочка. – «Скорую» вызвать?

– Су-ука! – проревел Яхонтов и со всех своих слабых силенок ударил Любочку по лицу.

Глава 19

За Любочку Галина Алексеевна была теперь относительно спокойна и все силы посвятила воспитанию Илюшеньки.

В пятницу после обеда, вместо того чтобы отметить с мужиками окончание трудовой недели, Петр Василич заводил свой на ладан дышащий автмобилишко и вез мальчика в Красноярск, в Дом пионеров, на уроки живописи. Были куплены Илюше детский этюдник, беличьи кисточки и набор ленинградской акварели на меду. А по субботам, с утра пораньше, квелого упирающегося внука положено было везти в музыкальную школу – на фортепьяно и на вокал.

Петру Василичу это было в радость – Илюшеньку он любил фанатично. Конечно, выбор занятий не пришелся старому бригадиру по душе. Отдали бы лучше на авиамоделирование, что ли. Только спорить с женой он давно уж зарекся. Вот и насчет Любки оказалась она права, взяли ее в артистки. Из города было доставлено в Выезжий Лог черное блестящее пианино «Красный Октябрь», которое в дом вносили с мужиками вшестером, все руки себе оборвав; по вечерам после детского сада Илюшенька под строгим надзором Галины Алексеевны нехотя гонял на нем гаммы. По дому были в беспорядке раскиданы ноты за первый класс и акварельные рисунки – яблоки, танки и вазы.

Рисовал Илюшенька так себе, зато с музыкой дела сразу пошли на лад. У мальчика обнаружился абсолютный слух. Поэтому, когда поступило предложение отправить его учиться в детскую школу-интернат при Новосибирской консерватории, Галина Алексеевна согласилась, не раздумывая. «Жаль, конечно, что не Москва и не Ленинград, – размышляла Галина Алексеевна, – ну да ничего, мы еще повоюем!» Она приняла это решение единолично, так что Петр Василич оказался поставлен перед фактом, когда Галина Алексеевна предъявила ему два билета – на себя и на внука. К тому времени она уже успела списаться с «профессорами» и обо всем с Валентиной Сергеевной договорилась. Галина Алексеевна справедливо рассудила, что у родственников будет мальчику лучше, чем в интернате.

Новосибирская бабушка была рада. Она как раз вышла на пенсию, похоронила старенькую тяжелобольную мать, и приложить кипучую свою энергию стало решительно некуда. Зато Петр Василич пребывал в бешенстве.

– Совсем ты, мать, белены объелась! – кричал он на Галину Алексеевну в сердцах. – Мало тебе, что с пяти лет мальчонку по кружкам умотала? Так теперь и с глаз долой?! А вот не пущу – и точка!

– Пу-устишь, куда денешься. Дурак ты старый! – парировала Галина Алексеевна. – Заучили маленького, вишь ты!

– А и заучили! Ему бы с пацанами в войнушку, а он бренчит цельный вечер как заведенный!

– От войнушки твоей польза невелика. На себя вон посмотри. Много добился-то? Всего и занятий – шабашить да под «москвичонком» пыль собирать!

– А денежка тебе, поди, с неба падает, ладоши только подставляй?

– Денежка… Да кому она нужна, твоя денежка, в эдакой дыре? Куда ее потратить-то здесь? Катанки разве прикупить?

– То-то ты в каракуле ходишь, что я все на катанки извел! Любку-то хоть спросила? Она ему мать!

– Любка мала еще – решения такие принимать! Где бы она была сейчас, кабы не я? В Шаманке сратой сидела, спиною печь подпирала?! Ты мне Любку не тронь! Ей год доучиться надо! И мы с тобой не молодые уже, пусть теперь «профессора» повоспитывают! А то ишь хорошо устроились!

Так и препирались до самого отъезда. Илюшенька во время домашних бурь забивался в дальний угол в сенях и тихонечко плакал. Ехать он никуда не хотел, боялся. И что родители ругались – боялся. Он рос тихим, домашним мальчиком. Галину Алексеевну давно уже звал мамой, Петра Василича – папой. В детском саду его часто обижали – задирались, ругали «соплей» и «нюней». Гулять Илюшенька из-за этого не любил. Уж лучше было за пианино долгими вечерами перебирать звуки. Или рисовать героические краснозвездные танки. Все, что угодно, только не на улицу, где стреляют из рогатки в спину, всей толпою ни за что ни про что валяют в сугробе, обзываются и исподтишка цепляют репей в волосы.

Пока Любочка разбиралась со своей непростой личной жизнью, судьба Илюшеньки устроилась самым благополучным образом. Вторая бабушка оказалась веселая и добрая, да и с ребятами из музыкальной школы он быстро подружился – для них не было никакого чуда в том, чтобы с утра до вечера бренчать, дудеть или пиликать. Валентина Сергеевна очень старалась – ей хотелось избежать тех ошибок в воспитании, которые были допущены с Героем Берлина.

Посоветовавшись с мужем, рисование она отменила как безнадежное. Зато помимо музыки новосибирский дед дважды в неделю возил мальчика в футбольную секцию на другой конец города. Консерваторские преподаватели Илюшеньку хвалили и намекали на большие перспективы. И футболисты хвалили – за высокую скорость и отменную реакцию. А когда мальчику исполнилось семь лет, его по знакомству отдали учиться в престижную английскую спецшколу. Там тоже потом хвалили – за произношение.

Петр Василич тяжело пережил разлуку. Заскучал, зачах, стал часто выпивать с друзьями-приятелями. Очень он был обижен на жену, которая чуть не в двадцать четыре часа собрала и отправила внука к чужим людям, которых никогда в жизни не видела. Да будь они хоть какая родня, все это казалось Петру Василичу как-то не по-человечески. Так до конца дней своих и не простил.

Жизнь меж тем показала, что напрасно сердился на жену старый бригадир. Галина Алексеевна много наделала глупостей, но это был тот редкий случай, когда она оказалась права.