Кто скрашивал ее беспокойное существование, так это Джоко. Его насмешки, остроумные замечания и шутки всегда заставляли Мару улыбнуться. К счастью, он никогда больше не заговаривал с ней о Лео. Маре хотелось поскорее забыть о том плотском влечении, которое она почувствовала к этому мерзкому человеку. И очень часто она жалела, что рассказала Джоко всю правду об этом.

Иногда она обедала вместе с Джоко, но чаще всего — с девушками из своей гимнастической группы. Последнее было для Мары тяжелым испытанием. Мара никогда в жизни не дружила с женщинами — начиная с собственных двоюродных сестер. И теперь она тоже по большей части молчала, покуда девушки трещали о кинозвездах и последних капризах моды — ей они старательно следовали, — о песнях, которых Мара никогда не слышала, о фильмах, которых Мара не видела, и бесконечно много — о мужчинах.

Когда выдавались свободные полчаса, Мара бегом бежала в зверинец, к старому ветеринару доктору Макколлу, который всегда с охотой отвечал на ее вопросы о животных. И каждый раз предупреждал ее, чтобы она была осторожна с его питомцами: «Это только на вид они такие милые, на самом же деле зверь есть зверь».

Мара не спорила с доктором, и все же ей не верилось, что эти умные слоны могут кого-то обидеть. Ее любимицей стала слониха Конни, и Мара приносила гурманке из столовой кусочки сахара и булочки. Иногда, когда никого не было поблизости, Мара гладила Конни по грубой коже, смотрела в ее маленькие задумчивые глаза и шептала ей на ухо разные ласковые слова. Мара готова была поклясться, что серая великанша понимает по-цыгански.

Именно доктор Макколл поведал Маре о цирковой иерархии.

Во главе стоял мистер Сэм. За ним следовали его управляющие, затем ответственные за перевозку, за рекламу, за билеты, за костюмы, главный дрессировщик и главный жокей. Все остальные были уже ниже рангом.

Некоторые профессии вообще не считались цирковыми — например, дирижер оркестра, начальник почты, повар и, наконец, профессия самого доктора Макколла. Сам же старый ветеринар свысока поглядывал на циркачей.

Артисты имели свою собственную иерархию. За наездниками следовали воздушные гимнасты, дрессировщики и канатоходцы. Синхронные гимнастки находились в самом конце этого списка, лишь на одну ступеньку выше кордебалета.

От места в иерархии зависело место за столом. Мара сама уже знала об этом: попав в гимнастическую группу, она смогла есть вместе с остальными артистами. К тому же багажный вагон, в котором жили гимнастки, был расположен ближе к кухне и умывальной, чем барак танцовщиц, и Мара понимала, что это не случайно. Продуман был даже порядок распределения спальных мест. Маре, как новенькой, приходилось спать на нижней крайней от двери полке, где было холоднее в ветренные ночи.

Клоуны — доктор Макколл, как и Джоко, называл их аномалами — не считались артистами, но они приносили цирку немалые деньги, а потому их уважали и они пользовались равными с артистами правами.

«Так-то оно так, — думала Мара, — а только все равно они едят на полчаса раньше, чем остальные».

Сами клоуны — она знала — были о своей профессии очень высокого мнения. «Со стороны, — говорил Джоко, — наше ремесло может показаться легким — подумаешь, бегать по арене в пестром костюме с размалеванным лицом! Но ведь клоун должен быть и умелым акробатом, и прекрасным танцором. Кто бы занимал зрителей в перерывах между номерами, пока меняют снаряды и оборудование, если не клоуны? — Он усмехнулся ей усмешкой, в которой всегда сквозила самоирония. — Конечно, есть клоуны… и есть Клоуны! Такие, как я — те, кто выходит каждый год на арену с новыми репризами, — называются „творческими клоунами“, или иногда августами. Не будь я таким скромным парнем, я бы даже сознался, что в некотором смысле принадлежу к сливкам клоунского общества».

Как-то раз Мара задержалась после первого репетиционного выступления их группы возле входа артистов, который все называли задней дверью. Сначала выступил дрессировщик со львами, затем выбежали клоуны и двадцать минут развлекали публику шутками — большей частью импровизированными.

Спрятавшись в складку занавеса, чтобы не попасться на глаза мистеру Сэму, Мара ждала выступления Джоко. Когда же он появился, ей пришлось зажать себе рот ладонью, чтобы не расхохотаться. Джоко в вечернем костюме, в котелке и с красной нарисованной широкой улыбкой на серьезном лице важно вышел на арену.

Не обращая внимания на шутливые замечания других клоунов, он поклонился и помахал рукой зрителям. Он напомнил Маре джокера, одну из карт в ее гадальной колоде. К нему крадучись подбирались сзади два клоуна. Публика громко кричала, предупреждая Джоко, но тот прикладывал ладонь к уху, делая вид, будто не слышит.

А затем с ним стали происходить разные «несчастья». Сначала толстый клоун в оранжевом парике спер у него котелок. Джоко тщетно искал его по всей арене, хотя зрители визжали, что он у толстяка. Потом он потерял галстук, пиджак, ремень, не замечая, что все это потихоньку снимают с него два клоуна.

Его смущение все усиливалось. У него была такая грустная физиономия, что Маре впору было скорее заплакать, чем рассмеяться. Но когда он вдобавок лишился еще и штанов и остался в одних трусах в крапинку, Мара начала хохотать как ненормальная.

Наконец наступило Первое мая, и труппа выехала из Орландо в Атланту.

Мара чувствовала себя очень неловко в одном фургоне с другими девушками. Это была ее первая гастрольная поездка, но в этом она, конечно же, никому не признавалась.