Безукладов ввалился в комнату с шумом, дружески протянул Боброву пухлую, точно перетянутую ниткой, руку:

– Так это вы – новый агроном? Приятно, очень приятно… Значит, смена Николаю Спиридоновичу, – и Безукладов посмотрел на Дунаева.

– Да, да, Сергей Прокофьевич! Постарел наш Озяб Иванович, как пень лесной подгнил!

– Ну, Егор Васильевич, это ты, по-моему, приукрасил, – Безукладов с тяжёлым дыханием сбрасывал сапоги, куртку. – Белов мог целый день на лошади верхом скакать.

Егор помогал секретарю обкома раздеваться, крутился рядом подобострастно. Боброву снова стало неприятно и от этой подобострастности, и от разговора о Белове, и он отвернулся к окну, где уже густела темнота, путалась в высоких соснах.

Безукладов, оставшись в свитере, пуховых носках, мягко пошёл по холлу, пригладил седые вздыбившиеся волосы, протянул руки к камину.

– Да тут Ташкент! – засмеялся он и, повернувшись к Боброву, спросил: – А чего молодой агроном молчит?

– Не знаю, что говорить, Сергей Прокофьевич, – пожал плечами Бобров.

– Ну, например, когда сеять будете?

– Не скоро, – начав немного успокаиваться, сказал Бобров, – сегодня был в поле, там ещё кое-где снег лежит…

– Ну что ж, только не прозевайте, – миролюбиво сказал Безукладов. Он отошёл от камина, опустился на диван рядом с Егором Васильевичем. – Недавно собирали в обкоме руководителей овощеводческих хозяйств. Так вот Григорий Павлович Руденко – ты его знаешь, Егор Васильевич, – в «Прибрежном» лет двадцать работает, – поднялся и сказал: «Самый страшный бич в сельском хозяйстве – понукание крестьянина». И начал Ленина цитировать, что надо «учиться у крестьян способам перехода к лучшему строю и не сметь командовать». И ещё добавил, что Владимир Ильич требовал, что даже в том случае, если наши декреты правильны, их навязывать крестьянину силой нельзя. Во как! А я ему тоже ленинскую мысль подбросил: «Русский человек – плохой работник по сравнению с передовыми нациями». А дальше он писал про такую черту русского характера: когда ни одно дело до конца не доведено, он всё же, не будучи подтягиваем изо всех сил, сейчас же распускается. Гляжу, мужики головы вниз опустили, замолкли. А то чуть было в аплодисменты речь Руденко не восприняли. Ленина тоже правильно понимать надо. Сейчас обком себе голову ломает «на подтягивании изо всех сил».

– А может быть, не надо подтягивать? – вдруг спросил Бобров. – Наоборот, дать свободу в действиях?

– Любопытно, любопытно, – Безукладов повернулся к Дунаеву, – ещё один оппонент. И как вы себе это представляете?

– А я вот недавно со школьным товарищем беседовал – со Степаном Плаховым. Он – механизатор, но рассуждения о жизни интересные.

– Рвач он, а не механизатор, – в сердцах выпалил Дунаев, но Безукладов положил ему руку на плечо: дескать, успокойся, Егор, и спросил:

– Ну и что он предлагает?

– Предлагает землю закрепить за людьми… О свёкле шла речь, в частности. Я Егору Васильевичу ещё не рассказал об этом, но предложение, на мой взгляд, внимания заслуживает…

– А об оплате он не говорил? – ехидно поинтересовался Дунаев.

– Говорил. – Бобров старался быть спокойным. – Только я не вижу в этом ничего страшного. Он лозунгу «каждому по труду» не противоречит.

Дунаев вскочил с дивана, сверкнул глазами, и кадык его задвигался, как в птичьем клёкоте:

– Значит, не противоречит? Ему – да, а колхозникам – очень противоречит! Что я людям скажу? Что у меня Степан Плахов тысячи гребёт, а им гроши оставляет?

– Так пусть все тысячи зарабатывают…

– Ты успокойся, Егор Васильевич, – Безукладов тихо засмеялся, – понапрасну порох тратишь. Поступи наоборот, дай ему землю, технику. Пусть доказывает, на что способен. Только уже сегодня можно сказать, что из этой затеи ничего не выйдет – сорняк один.

– Так вы мне срыв плана по свёкле разве простите? – спросил Дунаев.

– А ты умней будь, Егор Васильевич! Лишних сто гектаров посей – и вся недолга. Пусть себе шею ломает твой Степан… – Безукладов пронзительно посмотрел на Боброва.

Егор успокоился, хлопнул в ладоши.

– Правильный совет, Сергей Прокофьевич, – и уже повернувшись к Боброву, обратился мирно, по-домашнему: – Пора гостя, Евгений Иванович, ужином кормить…

Будто из щедрого сказочного рукава устанавливался стол яствами, и опять стало не по себе Боброву, точно кто-то навёл на него два ружейных ствола, и вот сейчас грохнет выстрел, обожжёт жарким пламенем. Он чувствовал, как предательски трясутся руки, раскладывающие закуску по тарелкам, ложка отбивает барабанную дробь, но ничего сделать с собой не мог.

Дунаев закончив с сервировкой стола, любезно пригласил Безукладова:

– Прошу, Сергей Прокофьевич, к столу…

– А баня?

– Баня готова. Только кто ж насухую парится, – хохотнул Дунаев.

– Тоже верно, – засмеялся Безукладов.

Пока Егор открывал коньяк, Бобров успокоился. Пришла спасительная мысль – что ты вздрагиваешь, как пугливая ворона, Бобров? Говорят, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Вот и сиди, помалкивай, не дёргайся, как в лихорадке. Может быть, даже радоваться надо, что такая встреча произошла. Один волновавший его все эти дни вопрос выяснил – предложение Степана. А Степан пусть пробует.