– Снова компанию ломаешь! – крикнул Кузьмин, но Бобров ничего не ответил.

«Ну и на том спасибо, а то, какой-то пир во время чумы получается», – подумал он. И что это за манера – по поводу и без повода греметь стаканами? Вот и Егор частенько мочит ус в вине. Видел Евгений, как болезненно кривились губы у Ларисы, когда в первый день ночевал он у Дунаевых.

При воспоминании о Ларисе Бобров улыбнулся какой-то мученической улыбкой. Колдовское наваждение прямо. Кажется, давно умерло чувство, присыпалось толстым слоем времени, а вот встретились, и снова в душе вспыхнула теплота.

Кажется, мужики закончили трапезу, зачавкала грязь под ногами. Да и пора, тени деревьев потоньшели, прогал неба над головой увеличился, стал сквозным.

Кузьмин шёл первым, говорил хрипло:

– Королевская охота должна быть, Сергей Прокофьевич! Утки сегодня ужас много и пролётной, и нашей. В каждом кусту гнездовье. А кряковые, я вам скажу, как соловьи заливаются.

Поравнявшись с Бобровым, Кузьмин, не останавливаясь, прохрипел:

– А самую лучшую вот соседу подарю. Не забыл, Евгений Иванович, что раньше в соседях были? А то, смотрю, ты всё ртом кривишься…

– Не забыл. Ещё как помню…

Кузьмин уловил недобрый тон в его словах и замолк, зашагал резвее, разбрызгивая грязь. На берегу он отвязал лодку, перетаскал ружья. Крякали нетерпеливо подсадные в плетёном садке.

– Ну, с Богом, Сергей Прокофьевич!

Они поплыли по застывшей, недвижной воде, и эта ещё сонная природа настроила Безукладова на неторопливую беседу. Он сидел на корме, кашлял, говорил:

– Ты, Евгений Иванович, с этим другом своим доведи дело до конца, ладно? Может, что и получится… Правда, мало у меня веры. Ленивый мужик стал… как колоду, с места не сдвинешь. Только вот такие подвижники, как Егор Васильевич, жизнь вперёд толкают.

– Скажете тоже, Сергей Прокофьевич, – отозвался Дунаев.

– Точно говорю. Вот такие энергичные…

– А не рискуем мы, – спросил Бобров, – что вот только на энергичных надеемся? А вдруг их не окажется?

Невольно сорвался вопрос, над которым часто думал Евгений Иванович. Много раз приходилось видеть и слышать: вот пришёл энергичный руководитель в колхоз, сам не спит и другим не даёт, и дело пошло. А вдруг не найдётся такого человека? Тогда как? Почему только личные волевые качества руководителя двигают дело? Ведь логика диктует другое: должны действовать экономические законы. Ещё в институте запомнил Бобров несложные постулаты политической экономии, которые говорят: экономические законы действуют объективно. А какая же здесь объективность, если от одного энергичного мужика всё зависит. Об этом и спросил Безукладова.

– А ты философ, Евгений Иванович – усмехнулся Безукладов, но больше ничего не сказал. Значит, и у него не нашлось ответа. А ответ надо искать, ох как надо!

Кузьмин лодку ткнул в камыш, приказал:

– Шагай первым, Евгений Иванович! Тут пенёк на берегу в зарослях, место самое-самое… А мы дальше поедем…

Место и в самом деле оказалось надёжным. В середине кустов торчал замшелый ольховый пень, а над ним молодые заросли вроде скрадка образовались. Бобров кряковуху на длинном поводке запустил в протоку, и она, почувствовав воду, бухнула раз, другой, а потом на какой-то истошной ноте повела свою призывную песню.

Он уселся на пенёк, словно под шатёр спрятался, и мысли тревожные, сумбурные отступили. Только осталось радостное ощущение бодрящего утра да этот щемящий крик над водой.

Теперь нужно было терпение, и Бобров замер, не спуская глаз с подсадной. За дальним окоёмом леса прорезался красный кусочек зари, вода зарозовела, стала нарядной, и выскочивший из-за кустов селезень показался огненной жар-птицей. С шипением он опустился на воду, поплыл к подсадной. Тугой выстрел, как хлопок, на короткий миг проглотил тишину. Птица с зелёной бархатной головой забилась на зыбкой волне. Загремели выстрелы выше по берегу, значит, и других охотников нашла удача. За полчаса Бобров убил ещё двух селезней, длинным шестом, найденным в кустах, подтянул их к берегу.

Дальше охотиться смысла не было. И так можно было благодарить охотничью судьбу. Он вытащил подсадную на берег и облегчённо вздохнул, словно преодолел тяжкий рубеж. Нет, всё-таки страшное противоречие живёт в каждом охотнике. С одной стороны – страсть, сохранённая веками, неизбывный атавизм, а с другой – жалость, горечь…

Уже солнце выскочило над лесом, отражалось в посветлевшей воде, лёгкий пар струился над рябью, когда Бобров пошёл вдоль берега к торчащей в кустах лодке. Дикий крик, слившийся с выстрелом, вдруг словно пригвоздил его к тропе, ноги налились тяжестью, и он понял: там, впереди, случилось несчастье. Евгений рванул через камыш, заливая воду в сапоги, задыхаясь и падая.

Страшная картина открылась перед ним. Дунаев сидел на куртке, сжимая залитую кровью руку, раскачивался и стонал, а рядом валялось ружьё и от ствола поднимался сизый, точно сигаретный, дымок. Бобров подскочил, опустился на колени прямо в липкую прибрежную грязь, заглянул в лицо Дунаева. Оно посерело, задёрнулось туманной пеленой.

Надо было действовать, и он стащил с себя куртку, потом рубашку, разорвал на куски и перетянул руку.

Дунаев открыл глаза, посмотрел с недоумением на Боброва, на свою окровавленную руку, покрутил головой.