Есть у нас ещё чувство самоуспокоения, писал Белов, которое вызывается урожайными годами и редкими «хлебными» победами. Оно притупляет внимание к большим проблемам, мешает видеть дальнюю перспективу. А ведь мы в долгу перед своими внуками. Это им мы в наследство передадим землю, как драгоценный дар. Земля, её надо сберечь для поколений, чтобы она верно и безотказно служила и нам, и нашим внукам и правнукам.

В конце приводил Николай Спиридонович снова слова Василия Васильевича Докучаева: «Нужно реставрировать, восстановить природу почв, коль скоро она испорчена неумелыми руками и теперь хлеба страдают от засухи. Восстановите его (чернозёма) зернистую структуру, и он опять будет давать несравнимые урожаи». Мудрые слова, только к кому их обращал Белов в своих записках? К самому себе? Ведь это он в первую очередь должен был заботиться о силе полей!

Евгений Иванович поднялся, заходил по кабинету. Ночь давно легла за окном, дрожащие звёзды колыхались в стекле, и жёлтая луна источала маслянистый свет на притихшую землю. Было уже поздно, но захотелось сейчас же, немедленно пойти к Николаю Спиридоновичу, растолкать старика, расцеловать за откровенные записи, а потом схлестнуться в споре. Разве не мог сравнить Белов дела реальные их колхоза с той мудростью, которую он исповедует и проповедует в своих записках?

Бобров надел плащ, прихватил записки, вышел на улицу. Бодрящий холодок ударил в лицо, остудил кровь. Теперь он мог думать неспешно, шагая по уснувшей сельской улице. А почему он должен спорить с Беловым? Разве тот не имеет права сегодня привести довод в своё оправдание: «Не я эту землю испортил?» Разве он один работал на этой ниве? А механизаторы, руководители, большие и малые, бригадиры – разве у них нет ни вины перед землёй, ни тени сострадания к ней?

Белов быстро отозвался на стук, вышел к Боброву в спортивной куртке и валенках, удивлённо посмотрел на него.

– Не разбудил?

– Да нет, Евгений. У старика какой сон? Что-нибудь случилось?

У Белова был странный вид в этих валенках, и Евгений Иванович поначалу даже испугался. В самом деле, зачем он пришёл? Разве мало забот у старика?

– Нет, нет, Николай Спиридонович, ничего не случилось.

– Ну, проходи, Женя. – Белов, пока вёл через освещённые сени, говорил, не умолкая: – А я слышу, кто-то в двери стучит. На валенки мои внимания не обращай – что-то в последнее время ноги жуют и жуют, может, к дождю? Как считаешь: сейчас дождь нужен?

– Ещё как…

– Ну, вот и я об этом думаю…

Белов провёл Евгения Ивановича в просторную комнату с длинным самодельным шкафом, усадил на диван. Бобров спросил шёпотом:

– Значит, болеем?

– А ты говори громко – будить некого. Марья моя в город к детям подалась, гостинцы повезла. Им, как галчатам, чего не отвези – всё впрок. На днях позвонили – картошка кончилась. Значит, готовься, бабка, в экспедицию. Их, детей-то, дай бог вспомнить, вскормить, на коня посадить… А сейчас вообще до пенсии содержать надо.

Заметив свою папку с записями, Белов стариковский разговор укоротил, уставился белёсыми глазами:

– Никак прочитал мои бредни, Женя?

– Прочитал.

– Значит, ругать прибежал…

– Так уж и ругать? – засмеялся Бобров.

– А ты небось как рассудил? Ишь, старый хрен, всё ладно написал. Только писать складно – одно дело, а что на практике сделал? Так думаешь?

– Так, – откровенно сказал Евгений Иванович.

– Ну и правильно думаешь. Мало я за свою жизнь полезного сделал земле. А знаешь, почему? Всё по той же причине – по своей трусости. Запугали меня, как в капкан загнали. Правду говорят – укрепится человек – крепче камня, а ослабнет – слабее воды.

– Ну а разве нельзя было Пастуший обсадить лесом? Лесхоз под боком, люди тоже есть? – спросил Бобров.

– На первый взгляд ты правильно рассуждаешь. Я в первые годы посадил там посадку в несколько сот метров. Только со мной мало кто посчитался. В середине июля приехал – а там стадо гуляет. Я к председателю, ещё до Егора Васильевича дело было, – а тот на меня прокурором смотрит: «А почему я за тебя посадки должен охранять? Ты у нас к этому делу приставлен или кто другой?» А тут и в самом деле за меня прокурор ухватился, трясёт бумагами. Травил кто-то другой, а за потраву агроном ответ неси. Таков закон. Он меня месяца два по кабинетам таскал, а потом всё-таки в суд позвал. Стою, бедный, сам на себя непохожий, а судья нажимает: «Почему, гражданин Белов, допустили потраву, по какому праву?» Сам, мол, возмущаюсь, отвечаю. Только мои ответы никто слушать не стал. Тысячу двести рублей за нанесение ущерба лесному делу мне и припечатали. Домой приехал, Марью свою обрадовал, говорю – «полгода буду без зарплаты работать». Она поревела-поревела, а потом успокоилась и мудро так изрекает: «Знаешь, Коля, на тихого Бог нашлёт, а резвый сам налетит. Зачем тебе нужно было лесополосу сажать?» – «Да как же, отвечаю, иначе совсем овраг поле одолеет». – «Ну вот, теперь расплачивайся». И опять в голос.

А когда Егор Васильевич пришёл в колхоз, другой разговор пошёл. Я ему про лесные полосы толковать начинаю, а он мне в ответ: «Ты, Николай Спиридонович, сколько лет в колхозе работаешь?» – «Двадцать лет», – отвечаю. «А вот ты как думаешь, могу я двадцать лет председателем работать?» – «Не знаю», – отвечаю. «Вот видишь, тогда зачем мне сейчас под лесные полосы пашню отводить? Ведь её из площадей не исключают, урожай и на неё делить будут. А отдача от лесополос лет через десять начнётся, к тому времени другой председатель будет работать». Понимаешь, какие рассуждения? А плетью обуха не перешибёшь…

Да, грустный рассказ получился. Обидно и за Николая Спиридоновича, и за Дунаева… Неужели Егор не понимает, что без союза леса и пашни нельзя побороть эрозию и засуху, только одним днём, как бабочка-однодневка, живёт. Надо было убедить человека.

Это и сказал Белову.

– Я ему, Женя, выкладки привёл – экономисты, агрономы сделали расчёт – каждая тысяча, затраченная на создание лесных полос, включая и стоимость произведённой продукции на исключённой из пашни земле, оборачивается полутора тысячами рублей за счёт роста валовой продукции. Но Егор меня просто-напросто широко и по-русски откостерил, и на этом беседа кончилась…