– Так что же будем с этими записками делать?

– А ничего. Не зря я их прошлый раз в корзину выбросил. Пустые бумажки…

Неужели искренне так думал Белов? Неужели бесцельные годы убили всякие надежды у этого человека? Значит, пусть на просторах полей гуляют ветер и вода, а люди творят своё чёрное дело, терзают главное богатство страны…

Белов на кухню сходил, принёс лист бумаги, разложил на столе:

– Ты подойди сюда поближе, – попросил он Боброва, – вот полюбуйся – я карту специальную нарисовал, – как меняется обстановка с содержанием гумуса в почве на полях колхоза. Видишь вот эти жёлтые поля? Здесь содержание гумуса не больше четырёх процентов. А на других – пять-шесть, и только вот на Серёжином – около восьми. Егор Васильевич карту отбросил и спросил у меня: «А в других хозяйствах какая обстановка?» Ну там, говорю, картина ещё более мрачная. Тогда Егор на меня как закричит: «Чего же ты мне мозги компостируешь, ты лучше соседей наших на путь истинный наставляй, проповедник. А мне достаточно, сыт по горло». Тогда я ему последний аргумент выложил, слова Василия Васильевича Докучаева процитировал». «Если действительно хотят поднять русское земледелие, ещё мало одной науки и техники, ещё мало одних жертв государства: для этого необходимы добрая воля, просвещённый взгляд на дело и любовь к земле самих земледельцев». А Егор Васильевич мне в ответ: «Когда Докучаев жил, тогда его ежегодно за планы не спрашивали. А меня каждый день…»

Белов устало опустился на стул. Чувствовалось, разволновался старик, пальцы пляшут на столешнице. Да, видимо, непросто сложилась его судьба, и за многое его можно простить. В таком случае со стороны всегда виднее, а ты сам попробуй, как у тебя получится? Да и что можно сделать в одном колхозе, одним человеком? На память пришло, как вытянулось, помрачнело лицо Безукладова на том памятном зимнем совещании, когда с такой мольбой и тревогой говорил выступавший о судьбе русского чернозёма. Значит, не только Дунаеву, но и ему не по вкусу пришёлся откровенный разговор о судьбе русского чернозёма.

– А прессу не пытались использовать? – спросил Бобров.

– А что пресса? Кто её слушает? Когда-то Тимирязев говорил, что культура поля идёт рука об руку с культурой человека. Значит, мы эту культуру не воспитали, вот в чём беда. А это процесс долгий и не такой простой, это не лесополосу посадить.

– И всё-таки писать об этом надо, – убеждённо сказал Бобров, – иначе как воспитаешь культуру…

– А ты попробуй, – быстро откликнулся Белов.

– Что имеете в виду?

– А то, дорогой Женя, что не вот сразу и напечатают. Я пять лет ждал из одного журнала ответа, так и не дождался. Сытые к добру глухи, а у нас пока, слава Богу, жизнь хорошая, хлеб копейки стоит. На заботу о земле места не хватает, да и нужды пока нет.

– Так, может быть, ещё попробуете? Материал у вас, Николай Спиридонович, собран богатый, в каждой строчке боль и тревога, совесть плачет.

– Ну и что из того? Сейчас не модно про недостатки писать. В каждой газете – только рекорды. Куда же со свиным рылом в калашный ряд соваться?

– И всё-таки, – Бобров собрался уходить, время было позднее, – может быть, отправите в редакцию свои записки?

– Нет, – твёрдо сказал Белов. – Если есть желание – отправляй за своей подписью. А с меня хватит – навоевался. Теперь пора и о спокойной жизни подумать. У меня ведь три внука, сорванцы такие, глаз да глаз нужен… Вот привезёт их Марья на лето, и такая карусель закрутится, не приведи боже… Где бабка ни бери, а внука корми…

– Да ведь, Николай Спиридонович, как раз и о внуках идёт речь. Им на нашей земле жить, поля беречь.

– Не очень они о поле заботятся. Все три дочки вон в город подались и живут, не тужат. А бумаги ты с собой прихвати, Женя, нет у меня желания даже глядеть на них.

Уходил Бобров, стиснув зубы. Хотелось кричать, пойти на кого-нибудь с кулаками. Только на кого? Не на Белова же, и так скрученного верёвкой судьбы…

Всю неделю в отсутствие мужа Лариса жила в каком-то необъяснимом страхе, представляя, что будто снова она на лесном кордоне у деда, вздрагивает от каждой упавшей шишки. Выходит, и взрослый человек пугается одиночества, как в детстве, не может переносить щемящей пустоты. А может, это от обиды на Егора?

На улице установилась тёплая погода. На тополях около дома до темноты щёлкали и посвистывали пёстрые скворцы, неутомимые грачи таскали ветки в палец толщиной в гнёзда на самые макушки деревьев, и во всей этой весенней круговерти, праздничной и работящей, только она не находила себе занятий, допоздна сидела на лавочке около дома и думала, думала. И мысли были обжигающие, как стылый мороз, от которого вздрагиваешь всем телом, сжимаешься в тугой комок.

Думала Лариса о своей судьбе. Со стороны кажется – живёт она в безмятежном счастливом состоянии, как в летнем мареве, что качается в полуденном разогретом поле. Ей и самой так долго казалось. И только вот это одиночество развеяло марево, как хирург, вскрыло нарывы.

Молодость беспечна. Именно из-за ветреной беспечности осталась она без детей, а это страшное горе для женщины. Она забеременела, когда училась на последнем курсе. Егор получил тогда направление на работу в Осиновый Куст агрономом сельхозуправления, и ему дали маленькую, похожую скорее на улей комнатушку в общежитии строителей в районном центре. Лариса приехала на выходной, помогала мужу обживаться, устанавливать мебель. Впрочем, какая там мебель! Кровать, громоздкая, как катер, с жёсткой панцирной сеткой, да круглый стол, оставшийся от прежних хозяев, могли вместиться в этой комнатушке.

Лариса оклеила стены обоями со светло-розовыми цветами, покрасила окно, на кровати расстелила красивое покрывало, и ей показалось, что само счастье светит из каждого угла. Она долго не могла сказать мужу о том, что всегда утаивает женщина, точно боится, что чья-то злая воля может совершить покушение на её счастье. Только на другой день, когда Егор, сумрачный от предстоящей разлуки, вёл её на автобусную станцию, она выложила всё, заглядывая в заспанные глаза мужа. Выложила и удивилась – ни оттенка радости не мелькнуло в глазах Егора, синей осенней стылостью отливали они. А может быть, и не понял он, милый губошлёп, ничего, мужики – они тугодумы, до них, как до жирафа (была такая шуточка у её сокурсниц), доходит на третьи сутки.