Шрифт:
Я и Андрей тоже выбрались из ямы.
Мы шли молча и разглядывали все, что валялось в степи. Набрели на оставленную в канаве повозку, у которой было сломано заднее колесо, и стали его разбирать.
Андрей снял люшню колеса, вынул шкворень и выкатил на бугор потрепанный передок.
– Вот коня бы… – сказал Васька и чихнул.
– А это что?.. Разве это не конь? – Андрей ухватил за хвост вороную лошадь, которая лежала на боку рядом с повозкой.
– Дохлый! Кому он нужен? – протянул Васька. – И ноги одной у него нет.
Я нашел огромное колесо от казачьей брички и катил его по дну канавы. Вдруг колесо на что-то наскочило. Я нагнулся – на земле валялся бинокль, весь облепленный грязью.
– Ребята, сюда! – крикнул я. Андрей и Васька бросили дохлую кобылу и подбежали ко мне.
Андрей, как коршун, набросился на бинокль.
– Ты где взял? Это полевой, военный! Вот это здорово! Без бинокля отряду никак не обойтись.
Мы стали крутить рубчатое черное колесико, раздвигать и сдвигать трубки. Смотрели на горы, на повозку, на дохлую кобылу. Смотрели с обоих концов. В маленькое стекло посмотришь – кобыла больше слона, в большое – меньше мухи.
Пока мы с Андрейкой рассматривали в бинокль кобылу, Васька ковырялся в земле. Вдруг он закричал;
– А я тоже что-то нашел, получше вашего!
И он поднял над головой два револьвера – в правой руке наган, в левой браунинг.
– Во!
Андрейка кинулся к Ваське:
– Давай меняться! Нам с Гришкой револьверы, а тебе бинокль. Наблюдателем в отряде будешь.
Васька отступил назад и спрятал револьверы за спину:
– Ишь ты! За две штуки одну.
– Как же одну? – сказал Андрей. – Ведь в бинокле-то две трубки? Чего ж тебе надо?
Васька подумал и отдал револьверы. Андрей взял себе большой, тяжелый наган, а мне сунул в карман маленький плоский браунинг.
Скоро мы дошли до бугра в степи. Дальше идти мы не решились.
За бугром лежали вповалку на животе, на спине, с раскинутыми руками люди в шинелях, в гимнастерках, в морских бушлатах. Ветер нес оттуда густой, тяжелый смрад.
– Пошли домой, ребята, – торопливо сказал Андрей.
Мы побежали к поселку.
Глава IV
АГИТПУНКТ
Одиноко и сиротливо стоит железнодорожная станция. От сильного ветра качаются на железных тросах керосиновые фонари. И, шатаясь так же, как фонари, бродят по платформе пьяные шкуринцы.
Седьмой день по-новому живут станция, притаившийся поселок и буйная станица.
В верхнем этаже станционного дома, там, где несколько дней назад был комитет железнодорожников, теперь в левом углу стоят черные знамена, а у знамен вытянулся часовой. Рядом со знаменами висит на стене широкая карта с трехцветными флажками. Самый верхний флажок воткнут посредине карты, чуть ли не под самой Москвой, а нижний флажок склоняется над Воронежем.
Жители поселка не заходят в эту комнату – нечего в ней делать. Разве что кому придет охота посмотреть на хвастливые трехцветные флажки, которые ретивый офицер из штаба натыкал куда попало по всей карте. К этому времени белые откатились уже от Харькова, а трехцветные флажки красовались выше Тулы.
Офицеры тоже не заходили в эту комнату. Непонятно было, зачем стоит одинокий часовой у черных, завернутых в клеенку знамен и зачем повешена карта вымышленных побед белой армии.
Рядом, в соседней комнате, были наспех наляпаны на стенах плакаты, воззвания и разноцветные листки. На листках жирными буквами напечатано:
«Сотрем совдепы»
Тут же, на широком раздвижном столе, лежали журналы, газеты, почтовые марки. На одних марках был изображен Царь-колокол, на других – раненый офицер с сестрой милосердия. На низеньком столе стоял длинный открытый ящик, набитый цветными открытками. Их продавала женщина в белом переднике, в белой косынке, с красным крестом на рукаве.
Казалось, будто она сама только что сошла с почтовой марки.
В этой комнате было также пусто и скучно. Только иногда с пьяных глаз забирались сюда казаки и, перемешав на столе все открытки и марки, уходили назад.
Еще так недавно, когда по железнодорожным путям весело бегал маневровый паровоз, стучали вагоны и звенели буфера, здесь был агитпункт.
Тут собирались по вечерам мастеровые, красноармейцы, поселковые парни, девки и ребята.
Народу в агитпункт набивалось полным-полно. Устраивались кто как мог – садились на пол, забирались на подоконники, стояли у стен, у дверей.
Помню, как за неделю до отступления красных в агитпункт пришел комиссар. Он был высокий и худой, в потрепанной выцветшей шинели. Взобравшись на помост, он снял фуражку, провел по редким волосам рукой и громко сказал: