Началось ожидание.

Ничего не хотелось. Александра бродила по дому в старом кое-как зашнурованном платье, с растрепавшейся косой. Правильной молитвы не получалось — она, даже произнося церковнославянские слова, ждала записочки от Глафиры Ивановны. Их же было две. Первая — Алексей Андреевич дома не ночевал. Вторая — прислал записку с просьбой отдать посланцу стопку черных картонных папок с нижней полки книжного шкафа, того, что у дверей. О Нерецком не было ни слова.

Александра, опустившись на колени, смотрела на образа и не знала, с какими бы еще словами обратиться к Богу: смилуйся, отдай, верни? День за днем — одна мысль, одни слова, но где же ответ?

— Барыня-голубушка… — прошелестела в дверную щелку Фрося. — От Ржевских человек с записочкой…

Она единственная осмеливалась приближаться к Александре в эти дни — барыня-голубушка была похожа на запертую в клетке разъяренную тигрицу, хотя тигрица не стоит на коленях перед образами и не бьет сгоряча посуду.

— Фросенька! — Александра вскочила. — Где он, где записка?

Казачок Ржевских стоял в сенях — его предупредили, что хозяйка совсем бешеная, и он боялся лишний шаг сделать. Александра вбежала, вырвала из рук записку, прочитала и спросила:

— На словах ничего передать не велено?

— Барыня велели сказать, чтобы поторопиться.

— Ступай, скажи — сразу за тобой буду. Танюшка! Фрося! Одеваться! Скорее! Экипаж закладывать! Семену скажите — чтоб минуты не помедлил! Гришка, Андрюшка, помогите там ему!

Было не до взбивания волос и не до пудры. Сенатор Ржевский кратко просил быть у него, не тратя времени на щегольство. Александра надела редингот для прогулок, волосы велела связать лентой и распустить по спине, нахлобучила шляпу и сбежала вниз. Экипаж уже был подан.

По дороге, торопясь, чуть не сбили водовозную бочку и чудом не опрокинулись на повороте. Наконец возле дома Ржевских Семен с трудом удержал разогнавшихся коней.

В гостиной сидели Ржевские и Нерецкий. Все трое, увидев в дверях Александру, встали.

— Боже мой… — прошептала Александра. — Ты… ты свободен…

Нерецкий же, кинувшись к ней, опустился на колени, обхватил пышное платье, спрятал лицо в жестких атласных оборках.

— Да, да! — воскликнула Ржевская, и ее лицо дивно помолодело, сейчас она была — как монастырка белого возраста, для которой всякое событие вне стен Смольного — праздник. — Алексей Андреевич добился! Чего только ни пришлось…

Она осеклась, но и так было ясно.

Александра сразу не нашла слов благодарности — она только смотрела на Ржевских и вдруг поняла восторг старшей подруги. Конечно же, Глафира Ивановна радовалась, что Нерецкому удалось выпутаться из дела о государственной измене. Но едва ли не больше — тому, что ее муж победил, спас человека и достоин восхищения.

— Алексей Андреевич… — прошептала Александра, от волнения лишившись голоса. — Ох… что же это…

— Матвей, подай брусничной воды, — распорядилась Ржевская. — Выпей, Сашетта, полегчает.

Александра хотела было обнять ее, но Нерецкий словно цепями сковал — шагу не ступить. И отцепить его невозможно — прижался, как малое дитя.

— Нерецкий, будет тебе, — поняв, сказал Ржевский. — Мы все знаем, что благодарность твоя безгранична, и Сашетта, уговорив тебя добровольно сдаться правосудию, спасла тебя от худших бед. Встань, потом изъявишь свою признательность на коленях, в иной обстановке.

Нерецкий поднялся. На глазах у него стояли слезы, он отер лицо манжетой, отвернулся, и как-то так вышло, что они с Александрой разом обнялись.

Брусничная вода помогла — голос вернулся, вот только сказать было нечего — чувства захлестнули душу, слова казались недостойным средством, чтобы их выразить. Александра, прижимая к себе любимого, лишь с восторгом глядела на сенатора.

— Забирайте своего жениха. Да вперед глядите за ним получше, — Ржевский усмехнулся. — Кого попало у себя не принимайте. Ей-богу, чудом этого молодца отстоял, и коли он еще раз оступится — поблажек не ждите. Денис слишком много знал о замыслах и мало об исполнителях — возникала иллюзия какой-то особой мудреной сопричастности к измене. Да и теперь она, сдается, у некоторых жива…

— Алексей Андреевич, право, не знаю, как вас благодарить! — наконец пылко заговорила Александра. — Я вам счастьем всей жизни обязана!

— Капитана Михайлова благодарите, — сказал Ржевский. — Не то и выгораживать было бы некого. Да поторопитесь с благодарностью — Михайлов застрял в столице, давая с друзьями своими показания, сегодня возвращается в Кронштадт, и оттуда катер забирает его с другими исцелившимися офицерами, чтобы доставить к эскадре. А потом, лишнего дня в столице не пробыв, к себе, в Спиридоново! Там и венчайтесь. А обратно в Санкт-Петербург — не ранее ноября, лучше же — по зимнику, к Рождеству. Или, что будет всего разумнее, уезжайте со своим любезным в Москву.