— Не хотите ли вы сказать, что в ложах людям лишь морочат головы? — обиделся Нерецкий.

— Я хочу сказать, что ложа «Нептун» служит не высоким идеям единения человечества, а политике шведского короля, сколь бы глупа эта политика ни была. Братья из этой ложи поставили искусственную систему иерархии превыше всего — тут-то они и попались… Перепутать иерархию с прекрасной идеей — это еще нужно было умудриться… особливо весной, когда стало ясно, что войны не избежать… Или тут не ошибка? — вдруг спросил Ржевский. — Или это как-то связано с денежными суммами, которые поступали из Швеции? А? Вроде тех, которые прибыли после того давешнего визита шведского короля?

— Я не знаю… — понурившись, отвечал Нерецкий. — Я тех денег не получал…

Александра поняла, что ответ уклончивый.

— Естественно. Ты и бескорыстно мог дров наломать. Итак — ты готов рассказать все, что знаешь о шалостях «Нептуна»?

— Я много не понимал…

— Но ты ведь сам пришел ко мне в страхе, осознав, что действия «Нептуна» уже становятся прямым предательством. Осталось назвать несколько имен.

— Отчего все это случилось именно со мной?.. Отчего именно я должен называть имена своих братьев? — затосковал Нерецкий, и Александра взяла его за руку.

— Перестань, друг мой. И пойми, что «Нептуна» более нет. Государыня, придя в ужас от его подвигов, распорядилась в ближайшее время эту ложу распустить, да и «Аполлона» заодно. Вспомни печать своей ложи. Бородатый детина с трезубцем облокотился о жертвенник, а вдали едва виднеется уплывающий корабль. Так вот — корабль с экипажем покинул морское божество и не вернется. Пророческая оказалась печать…

— Алексей Андреевич, точно ли речь пойдет только об именах? — спросила Александра.

— Я не знаю, — честно отвечал Ржевский. — Судя по тому, что наш друг, когда я вызвал его, прибежал ко мне в панике, обеспокоенный интригами «Нептуна», он знает больше о шведских деньгах и о переписке с Карлом Зюдерманландским, чем я думаю. Ведь именно ему переслали злополучное письмо от Igni et Ferro и Vir Nobilis для Vox Dei. Вполне возможно, он и раньше всякие сомнительные письма передавал. Возможно, зная их содержимое. Но настало время сказать правду и отделить агнцев от козлищ. Нерецкий, ты понял, что придется сказать всю правду?

— Он понял, — сказала Александра. — И он ничего не утаит.

— Верно, Нерецкий?

— Не утаю…

На Нерецкого больно было смотреть — он ссутулился, угас, мучения душевные уже почти сделались телесными.

— Четверть часа истекает, — напомнил сенатор. — Перекрести его, Сашетта. И дам тебе сейчас хороший совет, Нерецкий. Ты его вспоминай, если силы оставят тебя. Коли благополучно выпутаешься и не застрянешь в Петропавловских казематах, то сразу уезжай на несколько лет в деревню. Женись, пусть рядом с тобой будет молодая красивая жена, столь же чувствительная, как и ты, но сильная духом и отменная хозяйка, чтобы избавить тебя от расчетов по продаже леса и покупке скота. Музицируйте там, рисуйте пейзажи и рожайте детей. А в столицу вернетесь, когда их будет не менее трех, а лучше четырех.

— Почему? — удивился, невольно улыбнувшись, Нерецкий.

— Потому, что тогда ты будешь думать не о благе земного шара, а о благе своих детей! И когда тебя начнут втягивать в безумное общество искателей несуществующей истины, ты прежде всего скажешь себе: нет, я не сделаю ничего, что бы пошло во вред детям! Как сказал я сам — и устранился от масонских дел, оставшись чем-то вроде наблюдателя. Что с тобой?

Ответ на этот вопрос знала Александра. Нерецкий, оттолкнув ее, закрыл лицо руками. Беседа с сенатором так разволновала его, что мысль о ребенке Поликсены привела едва ль не к отчаянию, хотя еще час назад он мог говорить о брошенной невесте более или менее спокойно.

— Не могу объяснить… Я вел себя, как последний негодяй… Я вверг в беду чистейшее существо…

— Это что-то новенькое. Послушай, сколько тебе лет?

— Двадцать семь.

— Порядочно. Думал, менее. Одну твою путаницу я, возможно, распутать сумею. Хотя одному Богу ведомо, сколько сил и времени это потребует. С прочими же изволь справляться сам. Я и знать о них ничего не желаю. Тебя избаловали, Нерецкий. Матушка твоя начала, любовницы продолжили. Болезнь твоя виной или какая-то мистическая особенность твоей натуры — одному Богу ведомо. Но ты, я боюсь, научился пользоваться тем, что вызываешь в людях сострадание. Это дурно, Нерецкий, и сейчас это умение — плохой помощник. Даже и не думай пускать его в ход. А мне, ей-богу, недосуг держать тебя в объятиях и бормотать утешения. Идем!

Александра поцеловала и перекрестила жениха. Потом долгим взглядом посмотрела ему в глаза — и увидела, как появляются слезы…

— Глаша, друг мой, поди сюда! — крикнул Ржевский. — Побудь с Сашеттой, а мы едем.

Быстро вошла Ржевская и обняла Александру.

— Пойдем, пойдем, — сказала она. — В классной сейчас урок рисованья. Поглядишь, какое диво Павлушка намалевал! Пойдем, я велю кофей сварить, и новинка у нас — купили в детскую ученого дрозда, Машенька от него не отходит…

Александра держалась стойко — пока не почувствовала, что экипаж Ржевского тронулся. Тогда вдруг показалось очень важным хотя бы помахать вслед, она кинулась к окошку, увидела спину лакея, стоявшего на запятках, и разревелась самым пошлым образом. Силы кончились — да и немудрено, когда приходится быть сильной за двоих.

— Сашетта, Сашенька, — твердила, успокаивая, Глафира Ивановна. — Велик Господь, все уладится.

По меньшей мере часа два провела Александра у Ржевских, пока поняла, что отрывает хозяйку от дел. И лишь в карете вспомнила, что собиралась отдать ей треклятый железный перстень. Но возвращаться не стала — было бы ради чего!

Дома она сразу прошла в спальню, велела раздеть себя, отцепить шиньон и не беспокоить. Она хотела молиться — не так, как в карете, бессвязно, а по правилам, по молитвослову, на коленях, и бить поклоны, и припоминать свои грехи, и каяться, и плакать — в надежде, что сжалится Господь и поможет Ржевскому вытащить жениха из передряги.