Красавец похлопал Ефимку по плечу.

— А знаешь, я уж три недели не пью! — похвалился он.

— Ты зарубки ставишь, что ли? — полюбопытствовал Ефимка. — А на чем?

— То-то и беда, что не на чем. В голове держу. Каждый денек. Ну-ка, колыхни эту рухлядь…

Тачка, подпертая кирпичами, стояла крепко.

— Можно нагружать, — решил Ефимка.

— Ты скажи Михайлову — Ерофеев-де за ум взялся, — неожиданно жалобно попросил красавец. — Что тебе стоит? Скажи — сколько сидел в Кронштадте, даже капли в рот не взял. А мог! И проверить бы никто не сумел!

— Нешто он меня послушает… Он самого себя слушать привык. У нас мастер такой есть, золотую насечку на пистолеты наводит, Степаныч. Вот у него та же придурь — коли кого сразу признал хорошим человеком, до последнего держится. А коли на ком поставил крест — черта с два разжалобишь. Сам решает, советов не слушает.

— А ты замолви…

Больше Александра ничего не могла разобрать — они спустились в подвал.

Минуты две спустя началась странная возня — Ефимка то выскакивал на лестницу, то заскакивал обратно, что-то тянул, что-то пихал. Было похоже, будто из подвала хотят вывести слона средних размеров, и этот слон упорно сопротивляется. Наконец Александра поняла, что означает суета: кое-как выбрался красавец с очень громоздким грузом на плече, замотанным в рогожу. Протащить такое в низкую дверь — на то требовался особый талант.

Вдвоем Ефимка и красавец уложили груз на тачку, красавец взялся за ручки, Ефимка вытащил несколько кирпичей.

— Ну, пойдем, благословясь, — сказал он. — Ты не спеши, чтоб не опрокинуть. Крестненький подождет.

— Ведь через весь Кронштадт эту дуру гнать… не развалилась бы… Разве не дурацкая затея?

— А как иначе-то? Знаешь способ? Так скажи!

С некоторым трудом красавец спихнул тачку с места и покатил по грязи. Ефимка шел рядом и придерживал ее.

— Кажись, управимся, — произнес он не очень уверенно. — Главное — народу бы поменьше навстречу попалось.

— Дождь всех разогнал.

Александра озадаченно глядела им вслед. Надо было бы окликнуть — а что сказать? Просто спросить о Новикове — не встречался ли, не условлено ли с ним о встрече? Или прямо о Михайлове? Она редко смущалась, но тут ощутила неловкость. Новиков добр и прост, не станет ломать голову над тайным смыслом просьбы. А эти, поди, заподозрят любовную интригу.

Но им хорошо, они шлепают по грязи, а потом просто вымоют ноги и обувку, вот — Усов и вовсе без чулок. А как быть, когда на тебе преогромные длинные юбки и очаровательные белые чулочки?

Совсем близко ударили судовые колокола. Опять били склянки — два удара. Что означали два удара вечером, Александра не знала.

Она понимала, что времени на глупости больше нет, что пора бежать на пристань и искать петербургского лодочника, ждущего обратных седоков. В конце концов, если отложить отъезд на пару дней и найти Новикова, то можно все объяснить ему на словах — и пусть пишет письмо лучшему другу. Александра даже придумала, как удобнее к нему явиться, — самолично привезти к Поликсене с Маврушей Павлу. Убедиться, что она там хорошо устроена, и, как бы между делом, обратиться с небольшой просьбой — мол, будете, сударь, писать флотским товарищам, так черкните пару строчек Михайлову, даже два слова про сожаление о нескладном расставании. И пожелание удачи с победой, разумеется!

Так-то так, и придумано прекрасно, и все же что-то смущает душу. Неправильно — отделаться от человека, который рисковал жизнью ради твоего жениха, двумя строчками в новиковском письме. И недостойно. Не будет счастья в Спиридонове, если засядет в душе этакая заноза…

Очень старательно Александра высматривала сухие островки и выбралась-таки из грязных переулков. Теперь перед ней была прямая улица, и она эту улицу узнала — ежели велеть лодочнику везти не к Итальянскому пруду, возле которого вся светская жизнь Кронштадта, а к Петербургской пристани, то как раз этой улицей следует идти к Обводному каналу и хитроумно устроенному доку, а потом вдоль канала — к Летнему саду, где тоже в хорошую погоду бывает гулянье.

Сейчас улица была пуста — по случаю войны никто не ездил в Кронштадт развлекаться, местных жителей дождь разогнал по домам, флотские офицеры были или на своих судах, или в гаванях — там тоже забот хватало. Два человека шли по этой улице, порядком отдалившись от Александры, — Усов и красавец с тачкой. На сей раз голову его прикрывала откуда-то взявшаяся матросская шапочка.

Александра пошла следом. На сей раз пришлось пересечь Кронштадт вдоль, а не поперек.

Откуда появился Новиков, — Александра не поняла. Он пошел рядом с тачкой, потом перехватил у красавца ручки и сам погнал ее очень быстро — сил в этом человеке было в избытке. Теперь-то и следовало догнать михайловских приятелей и вызвать Новикова на краткий разговор. Но именно теперь эта компания оказалась у крепостных ворот, за которыми находился ров и небольшие старинные бастионы, глядевшие на запад — на случай атаки с суши.

Новиков что-то тихо объяснил двум охранявшим их инвалидам.

Мужчин выпустили, скрипучие ворота, в которые еще не всякая телега протиснется, затворились. Несколько минут спустя к часовым подбежала Александра.

— Голубчики, пропустите, христа ради! — взмолилась она.

— На что тебе, барыня?

— Мне… к мужу! Туда муж мой пошел! — соврала Александра, и вышло так хорошо, что один из часовых засмеялся:

— Ну, как жену к мужу не пустить? Ступай уж!

Старые крепостные стены с севера были, наверно, поправлены и починены в ожидании войны, снабжены артиллерией. Но Александра знала, что слишком близко с этой стороны могут подойти разве что плоскодонные суда, и то малые, — к северу от Котлина простирались мели, несущему пушки судну пройти было невозможно, разве что совсем небольшому канонерскому. С севера — мели, а с юга главной обороной Кронштадта и всего Санкт-Петербурга был флот.