Александра подошла к своему извозчику и забралась в дрожки.

— Слышал, куда сказано везти? — спросила она. — Ищи красные ворота, а там спрашивай дом капитана Михайлова…

Настроение разом испортилось.

Во-первых, вдруг стало ясно, что госпоже Денисовой уже не семнадцать лет и хорошенький юный мичман не станет говорить ей глупости с таким пламенем в глазах.

Во-вторых, вдруг пришло осознание проигрыша. Каким-то непостижимым образом госпожа Денисова, богатая, красивая и уверенная в себе, проиграла схватку глупой смольнянке Поликсене Муравьевой. Удивительно, как изменило девчонку материнство! То жалась по углам да хныкала, а нашла себе мужа-увальня в самое неподходящее для сватовства время — и как бойко заговорила! Конечно, сейчас она и не могла говорить иначе — ей нужно было показать Александре, что Новиков куда лучше Нерецкого, который ненадежен, как майский мотылек.

И в ее голосе было сочувствие. Неподдельное или все же показное? Смольнянки плохо умеют притворяться — так что же означал этот разговор? Что-то вроде передачи душеприказчиком наследнику наследства по описи? Мужчина — один, за душу берущий голос — один, способность во всех пробуждать к себе любовь — одна… И это наследство нужно хранить где-нибудь подальше от столицы, в Спиридонове, чтобы с ним ничего не стряслось?..

Экий сумбур!

— Эй, борода! Капитан Михайлов где квартирует? — закричал извозчик.

Борода и впрямь была замечательная — седая, чуть ли не до пояса, а дед, ее возлелеявший, — наверняка местный старожил.

— А вон, за углом, будет калитка!

Дрожки остановились.

— Жди, я скоро, — сказала Александра. Сойдя, она помедлила у калитки. Вдруг стало боязно. Следовало взять себя в руки, собраться с духом. Михайлов — не подарок, но благодарность он заслужил, Ржевский прав. Мало ли, что было? Ну, было, — и сгинуло…

Странным показалось, что, несмотря на ранний час, оконные ставни были закрыты. Вольно ж им там сидеть при свечах, невольно подумала Александра. Но, раз в комнатах горят свечи, значит, хозяева дома. Теперь главное — действовать скоро, решительно и уверенно.

Калитка оказалась открыта. Войдя, Александра постучала в ставни. Откликнулись ей не сразу.

— Кого нам Господь послал? — спросила пожилая женщина.

— Сударыня, я ищу капитана Михайлова. Сказывали, здесь квартирует.

— Квартирует, точно. А что за дело?

— Важное дело. Я срочно должна его видеть — его и господина Новикова!

— Погоди, сударыня. Матвеевна, кликни Сеньку, пусть отворит да выйдет на крыльцо.

В дом Александру впустили не сразу. Войдя, она поняла, отчего тут так берегутся: в комнате, которая, видимо, считалась гостиной, было при пожилой и просто одетой женщине пять девочек, старшая лет четырнадцати, младшая — шести или семи, и все — с рукодельем.

— Мы уж спать собирались, — сказала пожилая особа. — Алексей Иванович попрощался, деточек благословил да и отправился в Кронштадт с господином Новиковым.

— Это его дети? — удивилась Александра.

Михайлов никогда не рассказывал о своей семье, Александра привыкла считать его одиноким, и вдруг — пять дочек. Это в голове не укладывалось.

— Его доченьки. А я — теща его, — объяснила женщина. — Звать Натальей Фалалеевной.

— Он разве женат?

— Шесть лет уж вдовеет… А ты, сударыня, часом не Александра ли?

— Александра…

— Вот оно как. Не простились, выходит? Садись, сударыня, а ты, Матвеевна, вздуй самовар! Садись, садись, сделай милость. Девицы, кланяйтесь гостье. Это — наша старшая, Варенька…

Девочки, оставив рукоделье, быстро выстроились по ранжиру, и Александра невольно улыбнулась — именно так их приучили встречать отца… Надо же, Михайлов — отец пяти дочек… Должно быть, сына очень хотел, а дочки прехорошенькие…

Девочки поочередно приседали, а михайловская теща всякий раз кивала, подтверждая — реверанс исполнен правильно, с нужным наклонением головы.

— Славные девицы, — тихо сказала Наталья Фалалеевна. — Дожить бы, под венец снарядить, да не судьба. Об одном Бога молю — Алешенька бы жив-невредим вернулся.

— Он разве совсем вылечился? — спросила Александра.

— Нешто его удержишь, — отвечала Наталья Фалалеевна. — Да уже почти и не хромает. И мха какого-то с собой два мешка повез — сказывал, для перевязок хорош. Его там доктор Стеллинский вылечит. Да и стыд удерживать — война же. Кто ж он будет, коли из-за болячки на ноге свой корабль оставит?

И, глядя в печальные глаза михайловской тещи, Александра поняла, что мысленно пытается найти некую жизненно важную для женщины истину. Мужчины делятся не на высоких и маленьких, не на толстых и тонких, даже не на старых и молодых, — а на тех, кто сидит дома, и тех, кто уходит на войну. Потому что иначе — стыд…

— Они давно ушли?

— С полчаса тому. Их у причала лодка ждала, — тут Наталья Фалалеевна заговорила быстро и тихо, чтобы девочки не услышали. — Ты ему напиши, Сашенька. Напиши, а я письмецо в свое вложу. Напиши, христа ради… и прости ты его, коли обидел! Он, право, не со зла! Я ж понимаю — свататься пошел, а сватовства-то и не вышло… Прости — он такой уродился, тонкого обхождения не знает! И где знать, когда все — в море да в море! А мне уж недолго осталось, я знаю. И что с ними будет — ума не приложу… Напиши ему, прости его, а я с Ванюшкой пошлю, я казенной почтой редко посылаю, а у нас лодочник Ванюшка, то и дело в Кронштадт ходит, из Кронштадта ему передадут на корабль…