По дороге она заехала в модные лавки — к возвращению Нерецкого из Москвы следовало принарядиться. Всякий раз, когда при очередном сумасбродстве моды появлялась необходимость в новых нарядах, Александра или бурно радовалась ей, или тосковала. Радовалась — когда на примете был кавалер, для которого стоило казаться красивой, тосковала — когда платьем или туфлями могла порадовать только себя.

У Гавриловых уже сидели гости, обсуждали новость — Грейговой эскадре приказано двигаться на поиск неприятеля. Этого следовало ожидать с часа на час, и все же Александра взволновалась — ведь и «Мстиславец» уходит в опасное плаванье.

Она понимала, что «естественный человек» Михайлов — ее каприз, вспышка азарта, летняя забава свободной и независимой женщины, а когда на тебя рухнула, как сосулька с крыши, истинная любовь, уже не до забав. Но он все же был ей симпатичен, она видела его хорошие качества, и при мысли, что он может погибнуть, Александра сильно забеспокоилась.

Разговор о Нерецком как-то не сложился. То ли госпожа Гаврилова знала о нем очень мало, то ли, наоборот, слишком много. Александра поняла только, что это — светское знакомство, где-то в гостиной он пел романсы, был всеми обласкан, вдруг вошел в моду, его стали приглашать, и все это случилось, пока она гостила в имении Вороновых. Надо полагать, он и до этого жил в Санкт-Петербурге, где-то служил, а уж в Москве наверняка известен многим, потому что сам, сдается, москвич, там вырос.

Стало ясно, что толку здесь не добьешься — эта бестолковая Воронова даже не знала, женат ли он!

Александра отвлекла внимание госпожи Гавриловой от Нерецкого, рассказав об английских кружевах, которые видела на Невском, и о новостях, которые услыхала в модной лавке: Смирнов сватается к Узденниковой, а старая графиня Урецкая выдает замуж внучку. Как-то случайно упомянула о визите к Ржевским.

Госпожа Гаврилова, узнав, что у Ржевских заболели детки, разволновалась и решила послать к ним своего доктора Игнатьева, который как раз находится в гостиной. Доктор был немолод и не слишком известен в свете из-за своего русского происхождения, но его принимали и ценили в десятке семейств, этого ему было довольно. Александра тут же обещала отвезти его в Итальянскую и, когда собралась, позвала с собой.

Ей хотелось наедине потолковать с ним о госпоже Ольберг и ее секретах.

Игнатьев был из тех полковых лекарей, которых никакой чумой не испугаешь. Он побывал в чумной Москве с экспедицией графа Орлова, он и во флоте успел послужить, хотя недолго, и с ним можно было говорить прямо.

— С госпожой Ольберг та беда, что об ее успехах знают все, а про ее неурядицы — никто, — объяснил доктор. — Скажем, некая дама тайно ее навещала и скончалась. Никто не догадается обвинить эту Ольберг, потому что о тех визитах никто и не знал.

— Отчего скончалась? — испугалась Александра.

— Оттого, что вздумала от плода избавиться, к примеру. Или тайно родить по разным причинам. Ее Ольберг после родов в наемный экипаж усадит, до дому бедняга доберется, а там — горячка, антонов огонь, и все, царствие небесное.

— А что, не было ли в последнее время таких смертей?

— Если и были — родня молчит, чтобы сраму не нажить. Померла — и померла.

— Дитя жалко…

— Дитя все равно бы отдали кормилице. Но и тут закавыка — хорошую кормилицу надобно уметь сыскать. Нужна здоровая, опрятная, честная, непьющая. Коли вы, сударыня, вздумаете рожать, спросите меня — я помогу найти.

— Я, как вы видите, еще и замуж-то не собралась! — со смехом ответила Александра. — Но у меня есть одна подруга, которой кормилица скоро потребуется. Приезжайте ко мне завтра или на другой день до обеда, мы это обсудим!

Она сообразила, что дитя, пропавшее вместе с письмом, можно поискать и через кормилицу.

У Ржевских все еще было беспокойно. Александра ввела доктора в гостиницу, представила хозяйке, начался разговор, для бездетной женщины совершенно не интересный. Поскольку о встрече с доктором было сговорено, Александра собралась уезжать, встала с канапе, и тут госпожу Ржевскую вызвали ради какого-то дела.

Она вернулась пять минут спустя с толстым пакетом из плотной бумаги. На нем было красиво написано по-французски имя сенатора Ржевского.

— Для мужа принесли, мне сперва отдавать не желали. Так что Вы изволили говорить про рисовый отвар? — спросила она Игнатова, положив пакет куда пришлось — а это оказался столик для рукоделия.

— Я поеду, друг мой, — сказала Александра. — Жду человека, которого послала разведывать насчет Арсеньевой. Он должен был найти меня у Гавриловых, не нашел. Хочется поскорее отыскать эту Муравьеву, а то Мавруша мне покоя не дает. Вы же знаете эти клятвы в дружбе до гроба.

— Как не знать! — Ржевская поцеловала Александру в щеку. — Приезжай завтра или как выйдет. Надеюсь, за ночь мои поправятся…

Александра вышла из дому, села в экипаж и, проезжая по Итальянской, рассеянно глядела в окошко — нужно было распределить свое время так, чтобы всюду побывать и ничего не забыть. Экипаж обогнал человека, одетого, на взгляд художницы, более чем странно — в кафтан цвета голубиной шейки, достойный воспитанного кавалера, и глубоко натянутую матросскую шапку. Она отметила эту несообразность и покатила дальше.