— Неужто у него не хватило ума спросить у того же дворника, кто проживает в доме? — удивился Михайлов.

Новиков внезапно расхохотался.

— Вообрази, квартирует там знаменитая ученая повивальная бабка!

— Бр-р-р! — только и мог сказать Михайлов. — Хотя… может, они своих жен или любовниц выслеживали, эти господа?..

— Повивальная бабка во втором жилье, а двое из них любопытствовали насчет третьего. В третьем же нанимает квартиру некий господин Нерецкий с сожительницей. Но они куда-то подевались — однако со дня на день должны вернуться. Майков как раз о Нерецком и осведомлялся. Так что Ефимка съел все, что у меня на погребу нашлось, взял хлеб, взял мою большую епанчу и побежал обратно. Он там местечко за сараем присмотрел, где можно лечь и подремать. Хочет понаблюдать с утра пораньше — может, Майков придет…

— Майков? Погоди! Вот что — кликни-ка сюда Родиона. Он тогда видел, как меня, пьяного, на борт затаскивали и в каюту препровождали. Надобно ему Майкова показать.

— Ты хочешь, чтобы дитя, с рукой в лубках, бегало по городу и караулило Майкова, чтобы сказать, тот или не тот? Совести у тебя нет! — возмутился Новиков.

Тут в дверь постучали.

— Антре! — полагая, что пришла госпожа Колокольцева, по-французски пригласил Михайлов. Но вошел Родька.

— Здравствуйте, Владимир Данилыч, — сказал он кротким голоском. — Я пришел узнать, не требуется ли чего. Занятий у меня, пока рука не заживет, нет никаких, и коли что — я с радостью…

— Вот тебе наглядный образец того, на что способны милые детки, — тут же догадался Михайлов. — А сие дитя, полагаю, шаталось взад-вперед по коридору, наставив ухо. Голос же у тебя — Бог не обидел — ты, помнится, матросами на рее грот-трюмселя без рупора командовал.

Родька опустил буйную голову и тем окончательно себя выдал.

— Нет, нет и нет, — сказал Новиков. — Без него справимся.

— Так ведь ненадолго, — вступился Михайлов. — И лето на дворе, а наш мичман сидит взаперти. Думаю, и матушка будет не против, чтобы он с тобой прогулялся — под твоим бдительным присмотром. А я сегодня выберусь с тростью в коридор и погляжу, что из этого получится, смогу ли как полагается на ногу ступить.

— Нет, дитя со сломанной рукой по городу гонять есть сущее безобразие, — не унимался Новиков.

— А боцман Угрюмов сказал, что безобразие, доведенное до единообразия, есть уже флотский порядок! — выпалил Родька.

— Слушай его больше, он тебя научит! — прикрикнул на юного мичмана Михайлов. — Это Угрюмов у меня выдумал пить за здравие российского матроса, коего утром не разбудишь, а ночью не найдешь. Не порть мне подчиненного своими нежностями, Новиков.

— Ладно, пусть так. Но давай еще партийку сыграем на прощанье, — предложил коварный Новиков. — А господин мичман подождет меня в гостиной. Сейчас фигурки расставлю…

В то время как Михайлов с Новиковым сражались из-за Родьки, Ефимка Усов охранял дом на Второй Мещанской. Все было именно так, как рассказал Новиков: кроме Усова еще три человека бродили вокруг дома, уже приметив друг дружку и, с одной стороны, старательно делая вид, будто случайно тут оказались, а с другой — приглядываясь к загадочным соперникам.

Мужчина в матросской шапке и кафтане цвета голубиной шейки вел себя разумнее прочих — приходил, задавал вопрос дворнику, отходил, слонялся или сидел на расстоянии в полсотни сажен, опять приходил, опять уходил. Судя по всему, у него были на посылках шустрые парнишки, которые приносили фляги с водой и сменяли его ненадолго.

Молодой, бойкий и смазливый соглядатай действовал в одиночку — заскакивал то в двери, то в калитку и, гуляя по улице, пытался заглянуть в окна третьего жилья. Он отлучался надолго, возвращался ненадолго.

Тот, кто пришел вместе с Майковым, вступал в переговоры с дворником и ходил кругами, огибая квартал.

Следя за этими тремя, Усов не забывал поглядывать по сторонам. В Туле он не видывал такого количества людей на улице — Тула город рабочий, жителям не до променадов. А тут не только бездельники с бездельницами прохаживались от лавки к лавке, но и торговый люд прямо на ходу продавал товар — успевай только от них уворачиваться. Усов поразился ловкости разносчика с лотком на голове, полном горохового киселя — то-то будет веселье, коли свалится на пышную даму! Но лоток не падал, а в нужном месте устанавливался на козелках, откуда-то брались деревянные тарелки и длинные тонкие спички, чтобы брать нарезанный кубиками кисель и споро кидать в рот. Чуть не сбила с ног Ефимку толстая конфектчица с корзиной, висящей на ремне через плечо. В корзине разложены были самодельные конфекты в бумажках и без — султанские, двухвершковыми квадратами, киевские — мелкой россыпью, и тут же фунтики для них, немецкие марципановые и всякие иные. Шарахнувшись, Усов ткнулся носом в свиную харю — это мальчик-разносчик из мясной лавки нес поросенка, который лежал на доске, что каким-то образом держалась на голове. Отступив, он увидел мужскую спину, обтянутую коричневым сукном, а на кушаке, пониже спины, — нанизанные ручками муравленые ночные горшки, три штуки. Это был продавец глиняной посуды, и к нему устремлялись дети, таща за руку мамок и нянек, — в корзине у него были игрушки и свистульки.

И все эти люди покупали и продавали марципаны с ночными горшками, забыв, что неподалеку от столицы уже идет война.

Нельзя сказать, что сражение при Гогланде окончилось полной победой Российского флота. Шведов отогнали от столицы — и только. Никуда не исчезли ни генерал-адмирал герцог Карл Зюдерманландский, родной брат шведского короля, ни шесть с половиной тысяч отборного войска на транспортах, готового высадиться, как было задумано, где-нибудь у Петергофа. И гребной флот шведов еще не вступал в бой. И тридцать шесть тысяч пехоты, которую возглавлял самолично шведский Густав, тоже обреталось на Российской земле.

Пока военные действия на суше носили характер скорее символический — мы-де на вашей земле уже хозяйничаем! — Густаву не удалось взять даже Нейшлот, обороняемый двумя сотнями инвалидов. Со шведской стороны эта война до сих пор сводилась к грабежу окрестных сел, но в случае высадки десанта к югу от столицы эти тридцать шесть тысяч могли бы пойти на нее с севера, и казаки, набранные из питерских извозчиков, вряд ли удержали бы неприятеля.

Сейчас шведские разъезды были замечены у крепости Фридрихсгам. Она была побольше Нейшлота, но в бедственном состоянии — даже земляной вал во многих местах обвалился, бастионы не одеты камнем, а пушки на них — старые шведские, захваченные еще в прошлую войну, в 1743 году. Правда, в гарнизоне там насчитывалось две с половиной тысячи человек.