Усов, проголодавшись, принялся мечтать о пирогах. Как на грех, именно пирожник с лотком куда-то запропал, а навстречу попадались то квасники, то зеленщики, то сбитенщики. Уходить от дома на Второй Мещанской Ефимка не хотел — в любую минуту мог явиться Майков. Так что пришлось уговаривать брюхо еще малость потерпеть.

— Господин Новиков кланяется, — вдруг тихо сказал, пристроившись к Усову шаг в шаг, молодой человек, щеголявший, невзирая на жару, в длинной епанче. — Там, за углом, стоит. Я тут погуляю, а вы, сударь, к нему ступайте.

— Знаете, кто нам надобен? — спросил Усов.

— Мне растолковали, — и молодой человек показал листок с профилем. Подобный листок лежал у Ефимки за пазухой.

— Ты, небось, устал и голоден, — встретил Усова Новиков. — Давай-ка я вместо тебя послоняюсь. Я ведь тоже Майкова в лицо знаю.

— Мне бы хоть пирога с капустой, — взмолился Усов, — и готов дальше наблюдать.

О том, что Новиков, неторопливо обходящий дозором окрестности, будет чересчур приметен, как если бы взялась вести розыск церковная колокольня, он благоразумно умолчал.

Меж тем у дома произошли перемены. Смазливый парень, одетый в какое-то унылое старье, вовсе поспешил прочь, не оборачиваясь. Направился он в сторону Невского. Родька, сменивший Усова, забеспокоился. Посоветоваться не с кем — Усов с Новиковым как раз отошли в сторону и пропали из виду. Родька решился — и пошел следом за парнем.

Тот его привел в Большую Миллионную улицу к хорошему каменному дому. Сам он вошел со двора, кто-то незримый его окликнул, кому он отозвался бойким звонким голосом, откуда явствовало — он тут квартирует.

Родька прошелся взад-вперед и обнаружил стоявшего в Аптекарском переулке, возле развалин старой деревянной аптеки дворника с метлой. Он спросил о доме, во дворе которого скрылся соглядатай, и узнал, что это собственность госпожи Рогозинской, отдастся в наем богатым господам, а во дворе — сарай и конюшни. Тогда Родька полюбопытствовал о парне, что привел его сюда, кое-как описав внешность. Дворник предположил, что это один из лакеев госпожи Денисовой.

Страх как хотелось явиться к Михайлову с ценными сведениями! Родька подумал, подумал — и вошел во двор.

Это был обыкновенный, плохо прибранный двор, со всеми типичными запахами, где суетились люди: конюх, усевшись на солнышке, чинил сбрую; баба несла от водовозной бочки ведра с питьевой водой; бородатые мужики пилили доску; старик в ливрее о чем-то сговаривался с бродячим стекольщиком; тут же садовник в белом холщовом балахоне передавал в окошко первого жилья принесенные им цветочные горшки. Но не только это заметил глазастый Родька.

Солнце, заглянувшее во двор, осветило ту его часть, что примыкала к конюшне. Там было место, специально расчищенное от всякого хлама, куда выкатывали экипаж и выводили упряжных лошадей. Сейчас оно пустовало. Но на лавочке прямо под высоким окошком, сидела молодая женщина, кутаясь в турецкую шаль. У ее ног прямо на земле устроилась другая и, доставая из корзины котят, показывала подруге. Дело обычное: на конюшне всегда прикармливают кошек, поскольку где овес — там и мыши; опять же, ничего удивительного, что девицы играют с котятами.

Та, что сидела на лавочке, была скучна и Родьке не понравилась. Лицо ее показалось ему серым, блеклым, явно нуждавшимся в румянах. К тому же Родька не любил блондинок — а эта как раз ею и была, ее волосы, собранные в простую косу, опускались на грудь.

Зато вторая, сидевшая на земле, была темноволоса. Она сняла маленький чепчик и его лентами дразнила котят. Волосы она заплела в две косы, достигавшие талии. Платьице на ней было легкое, домашнее, перехваченное ярко-голубой лентой вместо кушака. Оно задралось, и Родька отлично видел ноги в белых чулках и белых же вышитых туфельках.

Вдруг темноволосая девица вскочила. И началось представление! Она пошла причудливой походкой, словно ступала ладонями по незримому полу, при этом вынося вперед плечи так, как ни одному человеку и на ум бы не взбрело. Вдруг Родька понял — она же изображает кошку, точно копируя движения лап! А когда девица, растопырив пальцы, замахнулась на подругу, он чуть не засмеялся — до того удачна была эта игра. Только блондинка смеяться не пожелала.

— Тебе чего надобно, кавалер? — вдруг крикнула Родьке из окна пожилая тетка.

Девица с голубым поясом повернулась — взглянуть на кавалера. Родька увидел личико — не совсем правильное, без румян и пудры, смугловатое, с тем разрезом и прищуром глаз, что выдает восточную кровь, с носиком чуть приплюснутым, но с длинной точеной шеей, не хуже, чем у мраморных богинь, с красиво очерченными губами. Словом, девица, не имея признаков классической красоты, могла пленять и, кажется, пленила…

Родька выскочил со двора, как ошпаренный.

Он вообразил, что могла она о нем подумать? Притащился какой-то среди лета — в епанче до пят, и таращится, как баран на новые ворота! Епанча непрозрачная, и руку, вместе с плечом взятую в лубки, под ней не разглядишь.