— Стойте, не подходите к гостю, — велел им отец. — И вы, сударь, к детям не приближайтесь. Говорите, что надобно, и уходите.

Ероха растерялся. Ржевский, по виду — человек мягкий и спокойный, умел говорить таким повелительным тоном, что захотелось, пятясь, убраться из сеней на лестницу. На помощь ему, сам того не желая, пришел пожилой лакей.

— Ишь, ходят, паршу свою по домам разносят! — негромко сказал он с презрением.

— Да нет же! — воскликнул Ероха. — Нет у меня никакой парши!

И сорвал с головы шапку. Под шапкой был тот самый сизый череп, уже покрывшийся черной щетиной.

— А чего башку обрил? — спросил лакей. — Дозвольте, барин, спустить прощелыгу с лестницы!

— Господин Ржевский! Выслушайте, христа ради! — и Ероха бухнулся на колени.

— Тут не богадельня и не приют для умалишенных, — отреагировал на это Ржевский. — Выставь его, Савелий!

— Господин Ржевский! Я принес вам письмо от Корсакова!

— Как, еще одно?

— Да нет же — то, первое! Господин Ржевский, это письмо ввергло меня в беду, выслушайте, ради бога, только вы можете мне помочь!

— Известно ли вам, как это письмо попало к Корсакову?

— Да! Известно!

— Встаньте. Савелий, уведи ребятишек. Я прямо в сенях с вами и побеседую.

Савелий, выросший вместе с барином, пользовался в доме едва ли не меньшим авторитетом и тут же увел детей.

— Итак, кто отправитель письма?

— Господин Змаевич, что служит на «Дерись» в чине мичмана, — отрапортовал Ероха.

— Отчего оно оказалось у Корсакова? Из его записки я понял, что это какая-то нелепая случайность.

— Не случайность, а я — я во всем виноват, — признался Ероха. — Меня просили доставить это письмо господину Нерецкому, а я… — И он вкратце рассказал свои похождения.

— Теперь кое-что становится ясно, — сказал Ржевский. — Итак, сударь, вы хотите, чтобы я отдал вам это письмо, а вы передали его господину Нерецкому?

— Да, ваше превосходительство. Я обещал Змаевичу, что передам, и вот… хочу сдержать слово…

— Господин Ерофеев, как вышло, что вы оставили флот?

— Я чуть не спился, — честно признался Ероха, — и меня выгнали.

— Это ж как надо пить, чтобы из флота выгнали?

— Много надо пить…

— И хотите сдержать слово? Впервые за все то время, что на берег сошли?

— Да… Змаевич поверил мне, взял меня на «Дерись», а эскадра без меня ушла…

— Так… Теперь извольте отвечать на мои вопросы четко и без душевных томлений. Что вам сказал Змаевич про это письмо?

— Сказал — надобно доставить.

— Вручил пакет и отправил вас с ним в столицу?

— Да, ваше превосходительство.

— Ни слова о том, что в письме, не сказал?

— Нет, ваше превосходительство.

— И вы сами ни о чем не могли догадаться?

— Нет, ваше превосходительство.

— И ничего не должны были передать Нерецкому на словах?

— Нет, ничего.

— Сказал ли Змаевич, каким должен быть ответ Нерецкого? Просто два слова — мол, получено, — или следует дожидаться записки? Или Нерецкий что-то скажет, а вам следует запомнить?

Ероха пожал плечами.

— Нет, просто велел дождаться ответа.

— И о том, что это двойной пакет, вам также неизвестно?

— Как это — двойной?

— В нем послание, адресованное некому Vox Dei, и при сем послании — особый конверт с бумагами и неким предметом. То есть мне-то достался тройной пакет — ваш друг Корсаков завернул двойной в свою бумагу, приложив записку, и надписал. Но вот в чем беда — отдать вам, господин Ерофеев, послание для Нерецкого я не могу. Не возмущайтесь… и пройдемте-ка лучше в кабинет…

Кабинет Ржевского был невелик, вся его библиотека помещалась в соседнем помещении. Мебель там стояла скромная — два кресла с прямыми спинками, русской работы, обитые темной однотонной тканью, бюро-цилиндр со скромной бронзовой отделкой, аналой для чтения громоздких фолиантов, рабочий стол с красивым бронзовым письменным прибором. На столе был легкий беспорядок — стопка чистых листов лежала веером.

Сенатор усмехнулся, поправил ее, закрыл обе двери, помолчал, прислушиваясь, не ходит ли кто по коридору, и тогда лишь заговорил.

— В пакете были бумаги, которые, возможно, доказывают, что некоторые наши морские офицеры изменили присяге. Поэтому Корсаков и прислал мне его. Поэтому я не могу вам его отдать — дело чересчур серьезное. Я не давал этим бумагам хода, потому что не знал многих подробностей, а спросить у Нерецкого не мог — он еще не вернулся из Москвы. Но он вскоре должен вернуться…