«Как я мог все это забыть?» — казнил сейчас себя Тарутин. Отдать всего себя, свои чувства, время, настроение этому молоху — работе. Этому суматошному живому организму. С возникающими ежеминутно большими и малыми заботами. Трудно подыскать аналогичное учреждение — без выходных, без санитарных, без праздников и отпускных, без перерывов на обед и на сон. День и ночь крутится вертушка у проходной, впуская и выпуская водителей. День и ночь через распахнутые ворота въезжают и выезжают автомобили. День и ночь гудят компрессоры в ремонтных цехах, латая покалеченные машины…

Тарутин поднял лицо, пытаясь остудить горячую кожу. Большая туча, словно тряпка по школьной доске, ползла по небу, стирая по пути светлые звездочки. А навстречу тянулась другая туча, вытянутая и перекрученная, — дым из трубы котельной. И Тарутин подумал, что он сейчас находится недалеко от управления. Он отшвырнул сигарету и нахлобучил шапку.

Рядом с управленческим подъездом стоял автомобиль. На заднем сиденье, заломив в коленях ноги, спал Саша, дежуривший по управлению шофер. Тарутин взглянул в крайнее окно на третьем этаже. За белыми гардинами тускнел слабый свет настольной лампы. Кажется, и старик у себя! Не спится ему, не отдыхается…

Тарутин поднялся на ступеньку и нажал кнопку звонка охраны.

— Я ждал вас.

— Вот как? Честно говоря, я пришел сюда случайно.

— Случайно попала кура в кастрюлю… Правда, я уже думал, что вы не придете.

Лариков стоял спиной к Тарутину, что-то перебирая на столе. Бледно-фиолетовая наколка «Миша» у основания большого пальца то сжималась, то растягивалась наподобие игрушечной каучуковой рожицы.

— Что же вы стоите? Садитесь.

— Куда? — спросил Тарутин.

Лариков усмехнулся и указал рукой в кресло, стоящее поодаль, рядом с диваном. В управлении знали, что предлагаемое в кабинете место означает степень важности беседы и ее эмоциональное содержание. Для нагоняя Лариков усаживал в черные кресла, стоящие у самого стола. Серьезный разговор, но без особой расположительности предусматривался стульями вдоль стены. А кресло, предложенное Тарутину, означало, что беседа предстоит доверительная, серьезная и приглашенный человек симпатичен Ларикову…

Заместитель начальника управления по таксомоторным перевозкам перенес свое тяжелое тело от стола к дивану и плюхнулся на его упругое сиденье, скрестив короткие ноги, словно замирая в нелепом танце. Он исподлобья бросил на Тарутина непонятный взгляд. Но, в сущности, Тарутина это не должно было волновать — он для себя все-все решил. В конце концов, он больше потерял в этом городе, чем нашел. Единственно, что ему сейчас приносило неудобство, — это мокрый воротничок (прежде чем войти сюда, пришлось хорошенько освежиться в туалете холодной водой).

Лариков вздохнул и откинулся на спинку дивана.

— Конечно, ты прав, Андрей, что и говорить.

Тарутин вытянул шею. Он готовился к разносу, к грубому окрику. И не так была неожиданной фраза Ларикова, как тон — в нем не звучала фальшь или желание подсластить пилюлю.

— Прав, прав, — повторил Лариков, глядя в сторону.

Наконец Тарутин справился с волнением.

— Скажите, Михаил Степанович, почему вы назначили директором меня? Такие ходили вокруг орлы, рубахи парни. С опытом.

Лариков вновь тяжело вздохнул. Лицо его сморщилось. Он пощупал короткими пальцами свой нос, подбородок, провел ладонью по шее…

— Как тебе сказать… А почему не тебя?! Толковый, грамотный инженер, интеллигентный молодой человек. Почему не тебя?

— Вот, видите, — с каким-то неожиданным злорадством произнес Тарутин и отвел глаза.

— Знаешь, — вдруг оживился Лариков, — я двадцать лет шоферил. Всей премудростью овладел. И когда вспоминаю те годы, думаю: в чем был прокол моего воспитания? Меня тогда окружали люди, мягко говоря, грубоватые. И грубость была способом обороны, мол, не размазня, ездить на себе никому не позволю. И все вокруг них казались такими же — дерзкими на язык, суровыми на вид… — Лариков, улыбаясь, смотрел на Тарутина. Но в улыбке его не было сейчас обычной уверенности. — Есть одна странная закономерность, Андрей, я заметил… Назначили к нам управляющим Круговерова, горлодера и грубияна. И весь аппарат стал таким же — крикуны и неврастеники. Потом его сняли, назначили Муромцева. Интеллигентный человек, тихий, вежливый. И аппарат как подменили. Даже уборщицы и те без стука не войдут в отдел. Словом, не автотранс, а рай земной, в ушах от тишины звенело. А главное — работа шла…

— Значит, вы эксперимент на мне проводили? — Тарутин укоризненно покачал головой.

Лариков все продолжал вздыхать, морщиться и щупать в задумчивости свое лицо. Странный какой-то он сейчас, думал Тарутин. Необычный. Вроде не в себе…

— Ты извини меня, Андрей… Стар я стал.

— За что? — Тарутин не понимал, что имеет в виду Лариков.

— Что не вступился за тебя. На «селекторке». Робость оковала, понимаешь… Заместитель министра все же. А мне на пенсию выметаться скоро. Думаю, ну их всех к бесу…

Пшеничные его брови у основания покраснели и теперь казались ненастоящими, бутафорскими. А круглое лицо с набрякшими под глазами мешками, со складками у рта, из которого, делясь длинными паузами, вылетали слова, такие густые, тяжелые, что их можно было коснуться руками, лицо это сейчас стало близким Тарутину…

— Вот еще, — пробормотал он. — Я даже обэтом и не думал…

— А ты думай! Думай! О тех, кто тебя предает, думай.

— Ну, Михаил Степанович… у вас еще появится возможность…