— Не появится, Андрей Александрович. После «селекторки» я сцепился с Кориным. Он сказал, что это все мои дела. Фантазии. Поэтому я, дескать, обязан поднять твой парк. Другого решения вопроса он не видит…

— Не понимаю.

— Что там не понимать? Хочет меня перевести в твой парк… директором.

— Вот оно что!

Тарутин покрутил головой. Странно. Ведь он сам готовился подать заявление об уходе. Но сейчас, когда Лариков ему сказал об этом, так заныло в груди… И такой серьезной показалась потеря. Таким родным показался этот суматошный, добрый, жестокий и равнодушный таксопарк…

— Вот оно что, — повторил Тарутин вялыми сухими губами. — Что ж, пожалуйста… Хоть сейчас.

Лариков вскинул брови, собирая в глубокие морщины кожу лба.

— Не кагалтись, понял?! — закричал он.

— А я не кагалчусь! — Тарутин чувствовал нарастающую злость.

— Кагалтишься! — прокричал еще громче Лариков.

— Это вы кагалтитесь, а не я!

— Пить надо меньше, ясно?!

Тарутин с изумлением взглянул на Ларикова.

Они немного помолчали, глядя в разные стороны. Тяжело опираясь на руки, Лариков встал с дивана и обронил негромко и обиженно:

— Жду его тут, жду. А он…

Сделал несколько шагов по кабинету. Остановился у стола.

— Слушай, Тарутин, когда твой Фомин возвращается?

— Днями. Лечится человек.

— А кто вместо него?

— Водитель один. Член бюро. Григорьев.

— Дядя Петя? Какой же из него парторг? Мягок. Товарищами мы когда-то были, шоферили вместе.

— Что вы вдруг Фомина вспомнили?

— Нужен он сейчас. Для дела.

Лариков взял серую пухлую папку. Тарутин узнал ее — работа Шкляра…

— Такой отличный план придумали. Эх! — Лариков бросил папку на стол.

А толку что? — Тарутин вытянул губы трубочкой, как ребенок.

— Драться надо за него, вот что!

— Вы и деритесь.

Лариков боком присел на край стола. Взгляд его усталых глаз медленно полз по бледному лицу Тарутина, цепляясь за невысокий лоб, короткий нос, губы, задержался на ямочке подбородка.

— Составь обстоятельную бумагу. Поезжай в министерство. Вместе с Фоминым. Он мужик неробкий, старой шоферской закалки.

— Сейчас шоферы тоже не из робких.

— Как сказать… Нахальства много. А вот гражданства… Впрочем, обобщать нельзя… Так вот, поезжайте в министерство. Гогнидзе мужчина горячий, но не упрямец. И умница. Я его хорошо знаю… Завтра же и составь.

Тарутин поднялся с кресла. И проговорил внятно:

— Завтра я подам заявление.

Лариков помахал тяжелым кулаком вслед высокой тарутинской спине:

— Попробуй только!

Вначале он хотел взять такси и вернуться в тихий бар, к усатому греку Георгию. Сесть в стороне с бутылкой. Наверняка ребята еще там не разошлись, танцуют в малиновом полумраке.

Такси на стоянке не было, а подошел автобус — желтый, чистый, с ярко освещенными, по-домашнему заиндевелыми окнами. Дверь, скованная холодом, трудно разошлась, приглашая в полупустой салон. И Тарутин сел в автобус. Этот маршрут тянулся до самого его дома, значит, он сейчас отправится домой.

В еще теплой, хранящей чужое дыхание оконной лунке он увидел подъезд управления и дежурную машину со спящим шофером. Лунка на глазах затягивалась туманом, растирать ее вновь Тарутину не хотелось, он отвернулся, втянул голову в поднятый воротник. В память медленной обратной проекцией вошли какие-то никчемушные фразы, высветлялись какие-то движения, повороты головы, рук. Все это наплывало друг на друга, перемешивалось в единый сумбур, похожий на рваную тучу, принимающую образ то человека, то животного, то непонятно чего, но удивительно знакомого… Постепенно и это растворилось, уступив место пустоте. Он глубоко и ровно задышал… И уже сквозь полудрему Тарутин почувствовал глухие рывки и, сообразив, что кто-то дергает его за руку, тяжело поднял голову.

Женщина склонилась над ним, опираясь согнутым локтем на спинку переднего кресла, а лицо ее с ярко-красными губами, вздернутым носиком и челкой, выбившейся из-под меховой шапочки, лицо это плавало в теплом воздухе автобусного салона где-то рядом, у самых глаз Тарутина.

— Андрей Алексаныч?! Вы это? Уснете и свалитесь. А пол тут грязный, — ласково говорила женщина.

Тарутин встряхнул головой, приходя в себя.

— Не узнали? Так я Лопухова, Таня… Смотрю, батюшки, никак самого Тарутина укачало в автобусе, это ж надо. Или вы меня не помните?