— Ремонт небольшой, — произнес он другим, официальным тоном. — Открывай заказ. Займи очередь. Чтобы все по закону. — Он поднялся на ноги, обернулся, на его перепачканном лице появилось выражение удивления и радости. — А… Максим Макарович, мое вам! — и попытался улизнуть.

— Чего же добро-то оставил? — Шкляр щелкнул ногтем по бамперу.

— А то не мое! — торопливо ответил жестянщик.

— Чье же?

— Не знаю.

— Стой!

— Ну?

— Забирай!

— Как хотите…

Жестянщик покорно вернулся, взял крыло и бампер, покинул закуток. Шкляр повернулся к Сергачеву.

— Что же получается? С одной стороны, благодарности получаем за добросовестную работу, а с другой — грубейшее нарушение дисциплины: неоформленный ремонт…

— Человеческая натура полна противоречий, — прервал Сергачев. — Еще Шекспир это подметил…

Шкляр усмехнулся. Впалые щеки его дрогнули, собирая у глаз тонкие морщинки.

— Грамотный больно.

Сергачев развел руками — ничего не поделаешь, есть грешок.

— А раз грамотный, должен знать: плюс на минус дает минус.

— Знаю, — вздохнул Сергачев. — Но заметьте, самое забавное, что минус на минус дает плюс. Отсюда и вся неразбериха.

— А ты, видно, парень неплохой, — неожиданно заметил Шкляр, разглядывая Сергачева. — Не чего это я тебя невзлюбил, не пойму.

— Сгоряча. — Сергачеву вдруг показался забавным худой и нескладный Шкляр с узкой, точно прищемленной головой.

— Механику ОТК я, конечно, прижму хвост, что тебя пропустил в парк без акта ГАИ. А пока собирай в мешок свой автомобиль и марш за территорию.

Сергачев не успел толком осознать значение этого приказа, как Шкляр уже исчез, стремительно, как и появился. Кто он? Главный механик! Так пусть и занимается своим делом. С какой стати он взял на себя функции начальника производства? И все его боятся — от контролера ОТК до кузовщика. Кузовщика! Которому сам черт не брат, который гоняет своих прямых начальников. А этот сухарь нагнал такого страху на всех… Странные люди, все им надо. Лезут во все щели, вынюхивают, интересуются. Творят справедливость! Добровольно. Истово. Хлебом их не корми… Сергачев в досаде пнул ногой битое крыло и вернулся в кузовной цех.

Жестянщик стоял у своего верстака.

— И не уговаривай, — произнес он, едва Сергачев приблизился. — Это не мужик, а чума. Прошлый раз одного за халтурой застукал, такой крик поднял, точно ему нос прищемили. Человека летнего отпуска лишили… Открывай заказ, я тебе в обед все по-быстрому выстучу.

— Заказ! У меня акта из ГАИ нет.

— Ты в какой колонне?

— У «ангелов».

— Так пойди к Вохте. Он-то найдет выход, своего не оставит.

На сердце у Сергачева было мрачно. И он обложил крепкими словами хозяина оранжевого автомобиля.

Блеклая радуга с размытыми краями разноцветной балкой перекинулась через двор таксопарка. Мятая тучка — все, что осталось от прошедшей грозы, — слепым щенком ткнулась в фиолетовое ребро, не решаясь перевалить через цветной мостик…

Сергачев закурил и присел на скамью, не своди довольных глаз с еще сырого неба, только что отдавшего земле очередную порцию дождя. С крыши кузовного цеха лениво стекали в железный ящик для окурков последние бурые капли. И звук их, тихий и робкий, сейчас для Сергачева заглушал гомон таксопарка… Вспомнилось лето, отпуск. Собственно, отпуска не было. Сергачев так для себя определил десять дней, что он провел на полевых работах в совхозе «Луч» в июле. Поначалу он старался отбиться от командировки, придумывал разные причины. Но Вохта взял его в оборот, пришлось согласиться… Почти все десять дней шли дожди. Работы в поле были приостановлены… Сергачев целыми днями валялся на жесткой соломенной лежанке у маленького окна в старой деревянной избе и читал книги, раздобытые в сельской библиотеке. Затрепанный «Граф Монте-Кристо», «Дон-Кихот»… Какое это было упоительное время! Хозяйка избы со странным для деревенской жительницы именем Виолетта, женщина лет пятидесяти пяти, работала дояркой. Радуясь молодому постояльцу, она хлопотала у плиты, готовя еду и подбивая Сергачева вообще остаться в деревне. Сватала к своей племяннице-«училке», которая уехала в Сочи, в санаторий…

К вечеру, как правило, дождь прекращался на час-другой. И Сергачев отправлялся в рощу. Мокрые прутья кустарников хлестали о резиновые сапоги, из-под подошв выдавливалась зеленоватая вода… Цок-ш-ш-шлек! Цок-ш-ш-шлек! — пружиня, всхлипывала земля, поросшая буйной изумрудной травой. Идти надо было осторожно — заденешь ветку, и на тебя обвалится поток воды, точно специально поджидавшей неповоротливого гостя. Дышалось легко и чисто. И не было никаких тяжелых дум… Он добирался до линии электропередачи и возвращался в деревню…

Или отправлялся в клуб, где из-за дождя который день крутили одну и тут же длинную индийскую картину. Свет в зале не гасили — многие тут играли в домино, в шашки. Зрители, в основном ребятишки, садились в первых двух рядах, задрав лица. И только девчонки. Мальчишки тузили друг друга в узком проходе, под самым экраном…

Кое-кто из командированных дня через два вернулся обратно в город. А Сергачеву не хотелось. Эта жизнь, простая и спокойная, пришлась ему по душе… А что, если и вправду переехать сюда, работать в совхозе — водители тут были нужны… Жизнь в городе ему тогда казалась бестолковой, неискренней, полной всяких мелких неприятностей, суеты. А здесь люди знали друг друга. Были приветливы и сердечны. Когда Сергачев шел по улице, каждый встречный непременно с ним здоровался — и взрослые, и особенно ребятишки. Их тихое, почтительное «здравствуйте» было наполнено искренней доброжелательностью. И долго они смотрели ему вслед, о чем-то переговариваясь между собой. Возможно, это было лишь свежим впечатлением. Возможно, эти люди в дальнейшем окажутся иными, обычными. Но скорее всего сказывалось неосознанное желание найти где-то другое — новое и доброе…