— Что вы дарите? — спросил Цибульский.

— Кота, — ответила Вика.

— А сапоги? Отдельно? — Цибульский кивнул на обувную коробку, торчащую из-под Локтя Тарутина.

— Это туфли. Купил в универмаге, — ответил Тарутин.

— Себе? — На лице Цибульского отразилось искреннее негодование. — Директор таксопарка приобретает обувь в открытой торговле, как простой инженер! До чего мы докатились! Один намек — и вы ходили бы в туфлях, которым позавидовал бы бывший чешский обувной король Батя. С базы!

— А сами-то что? — Тарутин взглянул на аккуратно начищенные старенькие ботинки Цибульского.

— У меня… нога нестандартная, — нашелся Цибульский, бросив извиняющийся взгляд на Вику.

Лифт мягко причалил к площадке, где уже были слышны приглушенные стеной голоса. И едва они позвонили, как распахнулась дверь — на пороге стояла Кораблева в больших роговых очках на разгоряченном лице.

— Наконец-то! — воскликнула она. — Бессовестные. Все сидят уже, едят и пьют, а вы? — Кораблева разглядывала Вику. Видно, не могла понять, с кем из мужчин надо соотносить эту женщину.

— Знакомьтесь, Жанна Марковна, — поспешил на помощь Тарутин.

— Так мы знакомы, елки-палки! — смеялась Вика. — Меня приводил к вам Андрей Александрович в тот день, когда какой-то новичок таксист не мог отыскать свой парк…

— Вот оно что! — Голос Кораблевой дрогнул. — Как же, помню, помню. — Она крепко пожала Викину руку, точно желая подчеркнуть, что между той обстановкой, при которой они впервые увиделись, и этой есть существенная разница.

— А это вам! — Тарутин развернул пакет и вытащил кота. И кот, как настоящий, жмурил свои плутоватые косые глаза. Только что не мурлыкал. — И вот еще! — Тарутин протянул цветы.

— Можете меня и поцеловать. — Кораблева откинула со лба короткие сухие волосы.

Тарутин наклонился, ткнулся губами куда-то в щеку и заспешил в комнату, к призывно машущему рукой Мусатову. Вика вслед за Тарутиным протискивалась к месту, отведенному им за длинным столом, наступая на чьи-то ноги, упираясь в чьи-то колени.

Незнакомый Тарутину лысый толстячок стоял в конце стола.

— Я по праву близкого человека хочу произнести несколько слов в адрес виновницы нашего сегодняшнего собрания, — произнес толстячок, выждав, когда Тарутин и Вика усядутся. — С годами люди становятся сентиментальными. Это не признак слабости. Это признак мудрости, друзья, поверьте. Молодость легкомысленна и жестока. Она презирает сантименты. Слезы ее раздражают…

Тарутин оглядел сидящих за столом. Большинство лиц было ему незнакомо.

— Вам положить холодец? — прошептала Вика.

— И мне! — Мусатов сидел слева от Тарутина и все пытался разглядеть Вику.

— Вам? С удовольствием, — ответила Вика.

Чем-то ее тон кольнул Тарутина. Он скосил глаза на Мусатова. Безупречный пробор на голове. Щеголеватый, серый в крапинку пиджак с узкими модными плечами и металлическими пуговицами. Широкий яркий галстук… Тарутин подумал, что он сам никогда не одевался модно. Его собственный пиджак сидел мешковато, неряшливо. А может быть, ему только кажется, он всегда чувствовал себя неловко в малознакомой компании…

— Вчера я был в театре с нашей именинницей, — продолжал толстячок. — Давали чепуховую сентиментальную пьеску. И я видел в прекрасных глазах Жанны Марковны слезы…

— Не верьте ему! — смеялась Кораблева. — Я была в очках.

Гости загомонили. Каждый пытался произнести что-нибудь остроумное по этому поводу.

Толстячок вилкой барабанил по столу.

— Были слезы, были. И надо ими гордиться. В той особой, я бы сказал, обстановке, где работает наша милейшая именинница, сохранить сентиментальную душу — это значит быть вечно молодой и…

— Непорочной! — перебил Цибульский.

И опять все загомонили.

— Это значит быть мудрой! — выкрикнул толстячок. — А вот я, скромный труженик научного института, на этой пьесе не плакал. Наоборот! Улыбался! И мне стало жаль себя…

— Чей мы празднуем день рождения? — перебил Мусатов. — За Жанну Марковну! За ее энергию. За ее доброту, ум, принципиальность. И женственность, которую она неизменно сохраняет. Ибо женщина, работающая среди шоферов, уже не женщина, а двигатель внутреннего сгорания!