Заметив директора, несколько человек, что топтались у дверей приемной, разом обернулись. Невнятно ответив на приветствие, они вяло расступились, освободив проход. Следом за Тарутиным в приемную проскользнула и Лайма.

На всех стульях, на кушетке, в креслах разместились водители. Человек двадцать. При виде директора они поднялись. Многие в руках держали грязные ломаные детали.

Секретарь Галина растерянно переводила взгляд с директора на молчавших шоферов.

— Все ко мне? — Тарутин стягивал на ходу пальто. — Товарищи знают, что по личным вопросам — вторник и пятница?

Пользуясь своим ростом, Тарутин легко поверх головы обратился к секретарю. Галина пожала плечами. Тарутин медленным взглядом обвел обступивших его мужчин…

Хмурые лица. И глаза. Голубые. Серые. Черные. С прищуром. И круглые, навыкате. И с косинкой. У одного небольшое бельмо. (Интересно, как его пропустила врачебная комиссия?)

Набрякшие мешки под глазами (печень, видно, не в порядке)… Морщины глубокие, резкие (а сам еще молод, лет тридцать)… Порочное лицо. И наглое.

А тот розовый, умытый, пышет здоровьем (болтун, видимо, и остряк)… Нежные девичьи щеки. И румянец (как он его сохранил в городе? В воздухе, отравленном выхлопными газами. Такой бравый румянец)… Губы тонкие, сжатые. А у того губы приоткрыты, пухлые. Зубы широкие белые, здоровые.

Мало кого из них Тарутин помнил в лицо. Вот тот, что стоит у окна, — Сергачев. Одет как-то не по-рабочему. И стоит спокойно, в стороне. Кажется, что он случайно затесался в эту возбужденную толпу.

Лайме опять не удалось сдержаться, и она чихнула. Коротко, отчаянно. Словно надорвала бумажный лист.

— Будьте здоровы! — У парня с тяжелым подбородком оказался приятный мужественный голос.

Тарутин перекинул пальто через руку.

— Вначале довели Лайму до истерики, теперь желаете здоровья. Это нечестно, друзья… Вы прекрасно понимаете, что Лайма выполняла приказ директора. Мой приказ. Вы прекрасно понимаете, что центральный склад закрыт в связи с ревизией…

— В связи с наступлением зимнего сезона, — перебил розовощекий.

— В связи с ревизией, — терпеливо повторил Тарутин — Опломбирован. На складе вскрыты серьезные злоупотребления. Для многих ревизия была неожиданностью…

— А нам, Андрей Александрович, без разницы, — прервал теперь жилистый пожилой водитель. — Я вторую смену из парка не могу выехать. Глушителя нет. А на центральном складе глушителей навалом.

— Как ваша фамилия?

— Ну, Курганов моя фамилия.

— Почему же вы за всех говорите? Возможно, для кого-то и есть разница. Возможно, кто-то и понимает необходимость ревизии.

Курганов вытянул вперед плоскую ладонь, покрытую жестким панцирем мозолей.

— И я понимаю. И приветствую. Пора прижать хвост кое-кому в парке, а то распустились, словно собственную лавку держат… Но не таким способом!

— А каким? Вы знаете, каким способом?

Голос Тарутина звучал негромко, в нем сейчас прорвалась беспомощность. А ему так не хотелось проявлять беспомощность перед этими людьми.

— Если вы знаете, Курганов, способ, рад буду выслушать, — произнес он громче.

— Не знаю, — вздохнул Курганов. — Но это не дело: на складе есть глушители, а я второй день не работаю.

— И амортизаторы есть! — воскликнул розовощекий.

— Амортизаторы и у меня были, — вступила Лайма. — Кончились.

— Еще два дня такой ревизии, весь парк станет, — прогудел от двери бородач. — Вообще… с тех пор, как вы стали директором, работать стало невозможно. Раньше хоть договаривались, знали, у кого что. А сейчас? Разбежались по углам, как мыши. Затаились.

— Ну-ну. Затаились, — усмехнулся Тарутин. — Скажем, не так давно один ваш товарищ въехал в парк после аварии. А через час он уже вернулся на линию. И все шито-крыто. Нигде авария не отмечена… Верно, Сергачев? Или пустые слухи?

Сергачев с преувеличенным вниманием рассматривал дверную ручку. В сером, почти новом костюме он казался посторонним.

— Меня с детства приучили к скромности, Андрей Александрович… К тому же я не по этому делу. Я сегодня выходной. За справкой зашел о своих доходах, потребовали у матери на работе.

Переждав, пока в помещении утихнет оживление, Тарутин продолжил тем же ровным голосом, глядя на бородача:

— Вот. А вы говорите: затаились… Плохо выкручиваетесь, вот что. Не проявляете инициативы…

— Ну, если само начальство благословляет, — перебил бородач.

Курганов приблизился к Тарутину. Жилистый, высокий, он оказался ростом почти вровень с директором. Сухое плоское лицо его, покрытое смуглой нездоровой кожей, оживлялось узкими голубыми глазами. Туго затянутый галстук в белый крупный горох подпирал острый кадык, словно живое существо. Голос у Курганова глухой, с хрипотцой — давно табак курит Курганов.