— По-вашему, мы могли бы снабжать вас деньгами из фондов профсоюза и поддерживать вас, даже пока на ваших местах будут работать штрейкбрехеры. Но до чего это довело бы нас, Рэфферти? Если бы у нас был банк, мы, конечно, поддержали бы всех шахтеров в Америке, — не работайте, мол, пока не добьетесь своих прав! Но эти деньги, что мы тратим, — это же кровные деньги других шахтеров, которые трудятся в эту минуту под землей, вот как вы и ваш отец. Они дают нам свои деньги и говорят: «Используйте их на укрепление профсоюза! Вовлекайте на них неорганизованных рабочих, чтобы они не снижали расценок и не шли в штрейкбрехеры. Но, ради бога, не бросайте наши деньги на ветер. Мы их добываем кровью и потом. Если мы не увидим результатов вашей работы, вы из нас больше ничего не выжмете!» Понятно вам, наконец? Понятно, что это нас гнетет куда больше, чем страх лишиться нашего жалкого заработка? Поверьте, хоть вы о нас и плохого мнения! Вы не должны говорить со мной таким тоном, будто я сын Питера Харригана! Я в десять лет уже работал тормозным. Я ушел из шахты совсем недавно, и я хорошо помню, что это такое. Поверьте, я часто по ночам не могу сомкнуть глаз от тревоги, но причина этому — не страх потерять заработок. Ведь я по вечерам учился, маленькое образование у меня есть, так что я всегда смогу на жизнь себе заработать. А терзает меня беспокойство оттого, что я не знаю, правильно ли я трачу деньги шахтеров, не меньше ли были бы их страдания, если бы я сделал так, а не этак. Когда я ехал сюда ночью в спальном вагоне, знаешь, Тим Рэфферти, о чем я думал под стук колес? «Опять придется увидеть много горя и страдания, опять придется восстановить против нас хороших людей, которые никак не возьмут а толк, почему это нам идет заработная плата, а их выгоняют па улицу. Как мне им доказать, что я работаю для их пользы, работаю изо всех сил, на совесть, и не я виноват в их несчастьях?»

Но тут вмешался Уочоп:

— Не стоит об этом больше говорить. Я вижу, это дело очень серьезное. Мы вам не будем больше причинять беспокойство, Мойлен.

— Для меня страшнее беспокойство, если вы отвернетесь от профсоюза! — воскликнул Мойлен.

— Ну уж я теперь не буду вам нужен! — горько рассмеялся Уочоп. — У меня теперь впереди только одно: стать бродягой, вы это знаете!

— Да, но куда бы вы ни пошли, всюду вас ждет то же самое: либо вы будете бороться за профсоюз, либо станете балластом, который нам приходится тащить на себе.

Мойлен внимательно посмотрел на каждого делегата и сказал с мольбой в голосе:

— Не падайте духом из-за этой неудачи! Пусть, наоборот, она будет вам на пользу в вашей борьбе за шахтерскую солидарность! Всем приходится приносить жертвы, разделять общее бремя! Но самое главное, чтобы каждый человек, выгнанный с этой шахты, унес с собой профсоюзную искру, способную разжечь пожар восстания в других частях страны. Надо, чтобы каждый рабочий вложил свою долю в общее дело, и тогда не останется ни одного такого местечка, где хозяева смогут вербовать штрейкбрехеров!

Среди делегатов находился один человек, за которым Хал следил с особым беспокойством, — это была Мэри Берк. Она еще не произнесла ни слова; другие спорили и возмущались, а она сидела, сжав губы и стиснув пальцы. Хал догадывался, в какое неистовство привела ее эта неудача. Она поднялась на борьбу, в ней вспыхнула надежда, но все это кончилось ничем, как она всегда предсказывала! Сейчас ее потемневшие от усталости глаза не отрываясь глядели на пылкого молодого профсоюзного руководителя. Хал знал, что в душе Мэри идет борьба. Покинет ли она теперь навсегда поле битвы? Это будет пробой ее характера, как и пробой характера всех остальных.

— Если только мы проявим достаточно силы и мужества, — говорил тем временем Джим Мойлен, — мы используем свое поражение, чтобы воспитать и сплотить наших людей. Если мы сможем именно сейчас объяснить шахтерам Северной Долины, что делает профсоюз, они не ожесточатся против нас, они вернутся в шахты не разбитыми, — они вернутся, чтобы, работая, дождаться своего часа. А разве это не победа над хозяевами, если люди останутся на местах и сохранят свою организацию до тех пор, пока мы не утвердимся на всех шахтах? А вот тогда-то мы сможем объявить забастовку и выиграть ее!

Наступило молчание, и тут заговорила Мэри:

— Каким образом вы предполагаете сказать все это шахтерам?

Голос ее звучал бесстрастно, но тем не менее сердце Хала радостно забилось, если Мэри и утратила надежду, все равно она не покинет армию муравьев!

Джохан Хартмен разъяснил свой план. Он напечатает на нескольких языках и тайно распространит среди рабочих листовку, предлагающую шахтерам вернуться на работу. Но Джерри решительно отверг это предложение. Шахтеры ни за что не поверят такой листовке, они заподозрят, что это хозяйская фальшивка. Ведь сделали же те кое-что и похуже: состряпали письмо от имени Джо Смита, чтобы сорвать движение за контролера! Единственный выход — вернуться кому-нибудь из делегатов в Северную Долину и лично поговорить с рабочими.

— В таком случае это необходимо сделать как можно скорее, — горячо сказал Джерри. — Им поставили условие выйти на работу завтра утром, тогда их не уволят. Это всё очень хорошие люди. Их надо сохранить.

Остальные члены комитета поддержали Джерри Минетти. Словак Руссик, тугодум с медлительной речью, сказал:

— Эти ребята очень разозлятся, если потеряют работу, а никакой забастовки не будет.

А быстрый, нервный грек Заммакис прибавил:

— Мы им сказали: бастуйте. Значит, мы же должны сказать: не бастуйте!

Что предпринять? Как преодолеть первую трудность — выбраться из гостиницы, находящейся под наблюдением сыщиков? Хартмен предложил выйти всем вместе, а затем быстро разойтись в разных направлениях — сыщики не сумеют побежать за всеми, и те, кому удастся ускользнуть, пусть бегут на железную дорогу, спрячутся в порожняке и едут в Северную Долину.

Но Мойлен возразил, что Компания, вероятно, уже подготовилась к этому, а Руссик, который на своем веку побродяжил, заметил:

— Обыскивать вагоны они умеют, и всыпать тоже умеют здорово, когда поймают!