Эдуард буквально остолбенел от изумления, а Халу пришлось на минутку прикусить губу, чтобы не прыснуть со смеху.

— Если у этого человека не было серьезных намерений, боюсь, ему придется туго. Я знаю, какой пылкий темперамент у миссис Замбони. Она найдет его на краю света…

— Хал, это сумасшедшая баба! — вскричал Эдуард, тревожно озираясь по сторонам, словно боясь, что вдова незаметно появится в гостинице и продемонстрирует свой пылкий темперамент.

— Ничуть не сумасшедшая! — ответил Хал. — Ведь у каждого народа свои национальные обычаи!

Но тут он не выдержал и расхохотался. Он хохотал, пожалуй, немного громче, чем полагается в приличном обществе.

Эдуарду это не понравилось. В вестибюле толпился народ. Люди оборачивались и смотрели на них.

— Прекрати, Хал! — с досадой сказал Эдуард. — Мне надоели твои дурацкие шутки.

Хал видел, что брат смущен. Он узнал вдовьи ризы и вполне способен был поверить, что у дикого существа, ущипнувшего его в бок среди бела дня на улице, могут быть какие угодно «национальные обычаи».

— Прекрати! — повторил Эдуард.

Хал внезапно заговорил, подражая голосу миссис Замбони:

— Мистер, у меня восемь детей. Их надо прокормить. А у меня нет мужа. Нового мужа я не найду. Ведь я уже старая…

Только теперь истина во всей полноте предстала перед Эдуардом. Он дал волю своему гневу и отвращению. Слушая его, Хал перестал смеяться.

— Эдуард, — сказал он, — ты все еще не можешь серьезно относиться ко мне.

— Господи! — воскликнул Эдуард. — Да ты просто сумасшедший!

— Ты был в Северной Долине, Эдуард. Ты слышал клятву, которую я дал этим несчастным. И ты мог думать, что я уеду с тобой и навсегда их забуду?

Эдуард пропустил это мимо ушей.

— Ты просто сумасшедший, — повторил он. — Сам лезешь под пули — и я тебя при всем старании не смогу спасти.

Но Хал только рассмеялся.

— Этим даже не пахло. Посмотрел бы ты, каким джентльменом показал себя на этот раз начальник охраны!

Эдуард увез бы немедленно брата из Педро, но, в несчастью, поезда не было до поздней ночи. Хал поднялся наверх и нашел Мойлена и Хартмена в обществе Мари Берк и миссис Замбоии. Все они жаждали выслушать его рассказ. Когда постепенно собрались остальные члены комитета, уходившие ужинать, Хал рассказал о своем приключении, и его заставляли несколько раз повторять все с начала. Слушатели пришли почти в такой же восторг, как народ у Ремницкого. Если бы всегда, когда надо вдруг прекратить стачку, это можно было делать так ловко!

Они шумно выражали свое одобрение и обсуждали планы на будущее. Мойлен возвращался в Уэстерн-Сити, Хартмен — в отделение профсоюза в Шеридане, где он займется подбором новых организаторов для Северной Долины. Несомненно, Картрайт уволит много народу — и тех, кто отличался активностью во время стачки, и тех, кто сейчас продолжает громко говорить о профсоюзе. Но вместо уволенных ему придется набрать новых шахтеров, а работники союза знали, через какие агентства Компания пополняет рабочую силу. Благодаря этому шахтеры Северной Долины будут таинственным способом получать профсоюзную литературу на своих родных языках. Они будут находить брошюрки и дома под подушками, и в обеденных котелках, и в своих карманах во время работы.

Хартмен планировал также заняться пропагандой среди тех, кто будет уволен, чтобы всюду, куда бы их ни занесла судьба, они распространяли идеи рабочей солидарности. Хал узнал, что в Бареле сегодня утром вспыхнуло движение сочувствия, возникшее стихийно, как только до рабочих дошла весть о событиях в Северной Долине. Человек двадцать уже уволено. Наутро, очевидно, последуют новые увольнения. Для похищенных делегатов найдется серьезная работа. Вот Тим Рэфферти, например… Не согласится ли он задержаться на недельку-другую в Педро, чтобы встречать увольняемых, снабжать их литературой и проводить разъяснительную работу?

Предложение пришлось кстати. В эту минуту будущее казалось юному ирландцу весьма мрачным. Он остался без работы, отец — полный инвалид, вся семья — на пороге нищеты. Их, конечно, выселят из дома — членам семьи Рэфферти не место в Северной Долине! Один бог ведает, куда они направятся. Сам Тим на долгое время станет странником, оторванным от своей семьи, и будет отказывать себе в необходимом, лишь бы сберечь какие-нибудь гроши из своих нищенских заработков и помогать матери.

Хал наблюдал за Тимом и, казалось, читал его мысли. Он, Хал Уорнер, сыграет в этом случае, и в ряде других, не менее трагических, роль доброго провидения. Халу дано право подписывать отцовские чеки, и он рассчитывает сохранить эту привилегию, хоть он и взял на себя роль Гарун-аль-Рашида в Северной Долине. А как насчет катастроф в угольных шахтах и неудачных стачек там, где под рукой не окажется своего Гарун-аль-Рашида? Что будет с людьми из той же Северной Долины, которые не удосужились пожаловаться Халу Уорнеру на свои беды? Хал понимал, что ему остается только повернуться спиной и спастись бегством, чтобы сохранить хоть каплю бодрости после своих летних приключений. Действительно, эта на вид прекрасная, великолепная цивилизация до странности напоминает склеп или поле сражения: только копни лопатой — и увидишь невероятные ужасы, почувствуешь омерзительную вонь.