Маша потрясенно кивнула.

— Если ты мне скажешь имя своего хозяина, я попробую купить тебя и твоего…

— Брата, — выдохнула Маша.

— Брата, — продолжил граф. — В любом случае, надо вычеркнуть вас из списков беглых.

— Нас нет в этих списках, — уверенно сказала Маша.

Пал Иваныч удивленно поднял бровь, но спорить не стал. Маша зачарованно смотрела на графа. В свете свечей он был похож на доброго волшебника. Большой мягкий халат, пенсне, книга на столе — невероятных размеров том в потертом переплете. «Я хочу здесь жить», — пронеслось в голове у Маши. И тут же воображение нарисовало ей красочную картинку. Утренний свет пробивается через легкие занавеси, Маша в легком платье с чашкой чая за конторкой… или вечер, и Маша в бальном платье вон на том диване сидит и обмахивается веером. И к ней подходит Павел Иванович во фраке и целует ей руку…

«Парле ву франсе?» — услышала она. И, находясь в своих мечтах, ответила:

— Нет. Но я говорю по-английски. Немножко…

И сообразила, что вопрос был ей задан в реальности.

Граф улыбнулся.

— Когда-нибудь ты мне расскажешь, кто ты, Мария, — сказал он.

Маша попятилась и практически выпала из библиотеки в коридор. Забыв, куда и зачем шла, она вернулась к себе в комнату с ощущением, что в ее жизни что-то изменилось. Или даже стряслось.

Мальца звали Степкой. Хотя чаще всего его звали просто «мальцом». Убедившись, что Мишка — «парень свойский», а главное, не питерский, Степка таскал нового обитателя дома по комнатам уже прицельно, по пути сообщая кучу полезных и не очень сведений:

— Граф у нас хороший, если и порет, то уж за дело… Тут горница, девки одни, неинтересно… Он меня два месяца как выкупил у одного… За то, что я ему стишок рассказал!

Малец откашлялся и торжественно произнес:

— Мороз и солнце, день чудесный…

И сделал эффектную паузу — мол, как я? Вид у него был такой самодовольный, что Мишка не выдержал, продолжил:

— Еще ты дремлешь, друг прелестный, пора, красавица, проснись…

После чего намертво заглох. Дальше стишок в памяти не отложился. Но Степка глумиться не стал, уважительно покивал:

— И ты тоже умный! Поэтому Пал Иваныч тебя и взял! А я дольше помню… Открой сомкнуты…

— Да ладно, — перебил его Мишка. — А это что за комната?

Они обошли и господский дом (кроме большой залы, где как раз шумели гости), и пристройки для дворовых, и даже посетили маленькую церквушку, которая стояла в десяти метрах дальше по улице.

— Это их сиятельство построили! — сообщил Степка с такой гордостью, как будто сам церковь выстроил. — Он вообще… добрый!

Но самое интересное Степка оставил напоследок. Когда они вернулись на подворье, он торжественно отвел к зданию, которое Мишка сперва посчитал чем-то вроде домика для гостей. Но внутри оказался настоящий, хоть и очень маленький, театральный зал — со сценой, занавесом, кулисами и несколькими рядами кресел для зрителей. Насладившись искренним изумлением гостя, малец отвел его в одну из комнат за сценой. Там стояли холсты на подставках, которые, как помнил Мишка, назывались не то подрамники, не то этюдники. Возле одного из них грустил нахмуренный мужик. Это был именно мужик, со всклоченной бородой, в длинной рубахе, подвязанной веревкой, в портках и опорках. Сначала Мишка подумал, что он просто рассматривает незаконченную картину, но потом заметил, что в руках у мужика — кисть и доска, измазанная краской.

Степка и Мишка замерли, боясь пошевелиться — до того напряженной была поза художника. Но вдруг он словно очнулся, почти не глядя макнул кисть в краску на доске, нанес несколько резких мазков на холст. И снова замер.

Мишка смотрел на картину и не верил своим глазам. Только что на ней был тихий зимний вечер, но пара мазков подняла настоящую метель. Теперь снег не падал сверху спокойными хлопьями, а несся куда-то за край холста.

Мишка хотел что-то спросить, но Степка сердито прижал палец к губам. Выходили из комнаты на цыпочках.

— Видал?! — с гордостью спросил малец уже во дворе. — Это Артамон. Его сиятельство Артамона в карты выиграл. Талант!

Похоже, Степка гордился всем, что делал граф. Это немного раздражало.

— Слушай, — спросил Мишка, — если он такой добрый, чего он вас на волю не отпустит?

— На волю? — искренне удивился Степка. — А зачем? Чего там делать, на воле?

— Да то же, что и тут!

— Ага, — малец иронично дернул плечом. — Я тут весь день книжки читаю, а меня еще и кормят от пуза. А на воле кто меня кормить станет? На воле буду горбатиться от темна до темна! И Артамон на воле, если повезет, в малярную артель попадет. А не повезет — золотарить будет!

Мишка не нашелся, что ответить. Ему еще больше захотелось домой. Тем более что год теперь известен, осталось припомнить каких-нибудь фактов про эти времена и дождаться колокольного звона. Со звоном проблем не было — звонили даже чаще и громче, чем при князьях и первых царях.

Назавтра хлопотливую Проклу окончательно скрутила «немочь», под которой Маша угадала обычный радикулит (у ее дедушки в будущем был такой же). И как-то так получилось, что Маша взяла на себя управление всем хозяйством Пал Иваныча. Прокла только ругалась из своей каморки, но даже с кровати встать не могла.