Т: Ты должен избегать лишних сомнений – они лишь задерживают процесс открытия и мешают тебе оставить эти страшные пустоты.

(пауза 6 секунд)

А: Верно. Мне жаль. Ведите меня, как вы говорили.

Т: Тогда надо нам придти к этому. Надо исследовать все, что произошло, из-за чего ваша семья была вынуждена оставить ту идиллию, что окружала вас в Блаунте, ночью на автобусе…

Он мог вспомнить отцовский рабочий стол в подвале в тот день, шарик для пинг-понга, похожий на маленькую, висящую в космосе, планету, голос отца, пленяющий его и увлекающий… и еще какая-то малая его часть была изолирована от мира и одинока – та самая, что не была Адамом Фермером, а неким его продолжением – Полом Делмонтом: «Я – Пол Делмонт», - голос шептал откуда-то со стороны, извне: «Пауло Дель-мон-те-е». Так кто же он – Адам Фермер? Откуда он? И, в конце концов, отец рассказал ему, что Адам Фермер пришел из очень далеких времен, когда еще существовал репортер Энтони Делмонт, но в какой-то день он стал Дэвидом Фермером – бесповоротно, утвердившись в документах, зарегистрировавшись в Доме Штата Албани. Новая информация перевернула всю их жизнь бесповоротно…

Т: Какого рода информация?

А: Он не говорил об этом. Но я знаю, что много разной информации о вовлеченных в коррупцию властях.

Т: О властях уровня штата или федерации?

А: И тех, и других. Но были вовлечены не только власти. Это были сложные связи.

Т: И что же это были за связи?

А: Между уголовными синдикатами, говорил он, и государством, от местных органов управления и до Белого Дома.

Т: Что было особенного в этих связях?

А: О, теперь вы снова похожи на следователя – вы словно ищете особую информацию, ту, которая не имеет ко мне никакого отношения, как к личности.

Т: Все имеет к тебе какое-либо отношение, и как к личности тоже. В биографии каждого из нас есть какие-нибудь случайные особенности. Ты не давал взяток в генералитете – неизвестно, недоказуемо? Недостаток особенностей… а это не плод ли твоих ночных иллюзий в два часа ночи?

(пауза 5 секунд)

А: Мне жаль. Между прочим, он говорил, что информация, которую он нашел, на раскрытие которой ушел год, многому его научила. Информация, подтвержденная, в Вашингтоне. Перед специальным комитетом Сената. За закрытой дверью. Без телекамер. Без репортеров. Позже, это могло стать обвинительным заключением, арестом. Но показания были даны в секрете. Иначе… иначе что? Я помню его точные слова, что иначе его жизнь была бы не дороже никелевой вилки. Я никогда не слышал раньше этого выражения, но быстро понял, что это значит.

(пауза 5 секунд)

Следуем дальше. Он вернулся из Вашингтона и подтвердил, что он дал все доказательства следователю для ведения дела. Ему сказали, что он защищен, его личные данные засекречены. Он верил им, но все равно прятался почти год в гостиничном номере. Пришел домой лишь один раз, чтобы увидеть мать и меня, остерегаясь своего присутствия дома, скрываясь, в тени. Я был совсем ребенком. Мне было два или три года. Он говорил, что носил в себе вину все это время, но это был его выбор. Еще он говорил, что он был гражданином старой закваски, он верил, что все, что он делает, правильно и необходимо для страны, раскрыть и обнародовать как можно больше информации.

Т: Раньше, ты говорил, что он рассказал тебе почти все. Что ты думаешь об этом?

А: Он сказал, что многое он не мог мне рассказать. Для моей же безопасности.

Т: И как же это обеспечивает твою безопасность?

А: Он говорил, что если я начну уточнять детали, факты, то у меня не будет возможности дать ход этой информации. Он говорил, что если придется проходить детектор лжи или какую-нибудь другую проверку – другими словами, я должен всегда говорить правду, даже если будет использована какая-нибудь фантастическая сыворотка правды, то я все равно не должен ничего менять – никогда.