(пауза 10 секунд)

Т: И что ты слышал?

А: Нечто забавное. Это было похоже на безумный шепот тех далеких ночей. Я слышал голос отца. Он сказал: «Он снова что-то подозревает: он подслушивал в подвале у двери, пытался услышать, о чем мы разговаривали с Томпсоном». Минуту, я думал, что он говорит о ком-то еще или вообще о другой ситуации, и мне стало легче. Я не знал другого Томпсона. Но потом, я слышал, мать сказала: «Он может больше сюда не ходить. И он может пользоваться своим изначально собственным именем. Грей, Томпсон – все эти годы мы звали его Греем, а теперь он кто-то еще. Он играет в странные и смешные игры…» В голосе матери был гнев – то, чего я раньше никогда не слышал. Отец сказал: «У него, вероятно, тысяча имен. Он так выживает». И мать сказала, переводя злость в ее же застарелую печаль: «Вот то, что только мы и делаем – выживаем, мы не живем».

(пауза 7 секунд)

Т: Двигайся вперед. Снова вытрись салфеткой.

(пауза 12 секунд)

А: Тогда отец сказал: «Мы что-то упустили, Луиза. Он больше не ребенок. И не надо думать, что он в какой-нибудь вечер не слышал твоего очередного разговора с Мартой по телефону». Я не слышал ответа. И когда я услышал, как отец сказал: «Не важно, что Грей-Томпсон говорит – время что-то делать с Адамом». И я тут же поспешил в гостиную…

(пауза 8 секунд)

Т: Все теперь ясно?

А: Да.

Т: Ты хочешь немного отдохнуть или желаешь продолжить об этом дальше?

А: Надо продолжить.

TAPE CHANGE:

END OZK011

START:

TAPE OZK012 1019 date deleted T-A

А: Что следовало дальше? Я был внизу в комнате отдыха, сидел, оставил дверь открытой. Я знал, что отец рано или поздно будет меня искать. Я слышал, как звонит телефон, но не спешил поднять трубку, хотя он звонил именно в этой комнате. Я сидел, словно в трансе. Я знал, что это звонила Эмми. Но для меня в тот момент это было неважно. Я ждал отца, когда он спустится вниз, и не знал, когда это произойдёт…

Он не спешил включать свет. Ведь слабое проникание света из подвала должно было спровоцировать игру в пинг-понг. Шарик напоминал в темноте миниатюрную луну. Адам не знал, как долго он просидел там, пока не услышал голос отца.

– Адам?

Отец звал его с верхнего этажа.

– Адам, ты внизу?

Адам не отвечал. Отец, должно быть, чувствовал его присутствие, однако, потому что он начал спускаться по ступенькам, перекрывая собой часть света, поступающего сверху и не давая шансов удрать ему из подвала прочь. Отец приближался к двери панелированной комнаты и смотрел на него:

– Что ты делаешь здесь внизу?
– спросил он.
– Тебе звонила Эмми, и я сказал, что ты вышел и по дороге к ней.

Он поднял взгляд на отца. У него замечательный отец, с волнующим открытым взглядом на лице. Если что-либо происходило, он отвечал ему честно и сполна. Но Адам молчал. Он не решался говорить, боясь слов, что могли вылезть из него. Он не хотел задавать тот вопрос и не хотел слышать на него ответ, но в то же время хотел знать все. Он устал от претензий на то, что ничего не происходило, оттого, что второе свидетельство о рождении будто бы не существовало, и оттого, что он как бы и не слышал того разговора по телефону. Он устал носить в душе всю эту ношу.

– Ты в порядке, Адам?
– спросил отец, собрав на лбу морщины. Отец сел напротив него на кушетку.

Адам смотрел на шарик для пинг-понга. Он уже не был полной луной, а просто шариком.

– Что-нибудь произошло?
– спросил отец, легким и веселым голосом, таким же голосом он общался с матерью, когда ей было нелегко.

Адам закрыл глаза. И без всякой подготовки, не задержав воздух, он сказал:

– Что все это, Па? Кто такой мистер Грей или мистер Томпсон? Кто эта женщина – кто эта Марта, та, которой Мом звонит каждую неделю? Что за этим следует, Па?

Он знал, что, задавая эти вопросы, он испытывал себя, выкладывая то, что он шпионил и подслушивал. И он также глубоко и печально осознавал, что эти ответы могут в корне изменить его жизнь, поменять ее ход и ход их жизни – то, что он не мог осознать раньше. Наверное, поэтому он изначально не спешил задавать эти вопросы, и, наверное, поэтому не хотел думать о переменах. Но вопросы уже были заданы. И он открыл глаза и смотрел прямо в глаза отцу.

– Иисус… - воскликнул отец, и Адам уже не знал, когда отец бранился, а когда молился. – Иисус… - воскликнул он снова, думая долго и напряженно: в знаке и печали – глубокой печали.