— Вы… вы… Знаете, кто вы? — задыхаясь, крикнула Марина. — Вы шкурник и трус!

— Ого, — словно про себя сказал Калмыков.

— Да, да, трус, шкурник! — быстро продолжала Марина, которую подхватил горячий вихрь возмущения. — Вы думаете, шкурник — это кто только о личной выгоде заботится? Не-ет, у вас категория повыше. А все равно шкурник! Что вам наука, что вам будущее! Лишь бы сейчас ничего не случилось! Вы тут нам ерунды наговорили и про печь, и про позор, и про передовиков… А сами только трусили, как бы чего не случилось. Беликов!

Она опомнилась и замолчала не потому, что оскорбленный Северцев что-то закричал в ответ, а потому, что быстро подошедший Виноградов крепко сжал ее локоть и спокойно спросил:

— Из-за чего бушуете?

— Да ведь этот кретин сорвал нам плавку, струсил! — Марина чуть не плакала. — Он самовольно раскислил ванну, вся наша работа насмарку пошла!

— Ах, вот что? Раскислили? Н-ну, что же… Все-таки, не стоит браниться и кричать из-за этого. Со своей точки зрения он прав, следовало ознакомить его сначала хотя бы с основными положениями нашей теории. Я этого не учел.

Марина считала, что сколько бы Северцеву ни объясняли, он все равно поступил бы по-своему. Но спорить не хотелось. Она разом почувствовала крайнее изнеможение и отвращение к жизни. Как много крови может испортить такой вот дубина, который не понимает даже, на что замахивается!..

Теперь они были уже не нужны на плавке, и Марина медленно пошла в газовую лабораторию, собираясь заняться определением водорода в пробах. Только работа — теперь не такая уже нужная — могла вернуть ей равновесие. У дверей комнаты она столкнулась с Валентином и мельком заметила, что у него смущенный вид. Значения она этому не придала — ей казалось естественным, что все кругом расстроены.

Валентин был свидетелем разговора Тернового с Северцевым.

— Ну, отличились? — язвительно спросил Терновой.

— Уйди, Александр, и так тошно.

— Тебе тошно. А ему? — и Терновой показал глазами на Виноградова.

— Ну, если ты такой жалостливый, так берись сам, попробуй, почем фунт лиха! — раздраженно ответил Северцев.

— А что? Это идея, — сказал ничуть не уязвленный Терновой. — В самом деле, надо взяться. И сталевары у меня не такие знаменитые, жирком не заплыли, и за репутацию дрожать не приходится — и так вконец испорчена.

— А ты тут чего подковыриваешь? — вмешался Баталов, который, оказывается, никуда не уходил и теперь вместе с Ройтманом поспешил на место происшествия. — Правильно поступил Борис Семенович, не загубил плавку.

— Зайдите ко мне в кабинет, — сухо приказал Ройтман Северцеву. — Очевидно, придется заняться и вашим воспитанием. А вас, Андрей Тихонович, я просил позаботиться о том, чтобы обеспечить всем необходимым опытную плавку.

— Во, во. Теперь пойдет. Только этой обузы не хватало, — проворчал Баталов, ничуть не заботясь, что его может услышать Виноградов.

Марина сидела в опустевшей комнате газовой лаборатории, поставив локти на стол и опустив лицо в ладони. Она забыла, что с утра не успела поесть, и теперь ощущала слабость во всем теле и противный звон в ушах.

С трудом преодолевая скованность, отняла руки от лица и открыла ящик письменного стола, чтобы достать графики газовых определений. С неудовольствием задвинула подальше пудреницу и носовой платочек Зины; придется завтра делать замечание: стол общий, а Дмитрий Алексеевич не терпит ничего постороннего среди деловых бумаг. Зина, конечно, надуется, будет неприятно… Скверную же шутку сыграла с ней судьба! Зачем понадобилось Зине поступать на работу именно сюда? Как тревожно посмотрел тогда Олесь: «Надеюсь, вы подружитесь…», — сказал он, придя с Зиной в первый раз. А у нее даже руки тогда опустились. Конечно, ради Олеся можно многое вынести. Но разве не жестоко заставлять ежедневно видеть перед собой это живое доказательство нелепости ее приезда на «Волгосталь»?

Марина вынула шарик пробы, заложила в аппарат и включила ток, а сама занялась вычислениями. Привычное гуденье насоса, неторопливое течение струйки песчаных часов как-то незаметно успокоили ее. Внимание сосредоточилось на столбике ртути в аппарате.

Результат первого же определения удивил ее — настолько мало было водорода в пробе. Заинтересованная, сразу позабыв о неприятности, Марина вложила в аппарат вторую пробу, и так ушла в свое занятие, что даже вздрогнула, когда рывком распахнулась дверь и вошел Олесь Терновой.

— Олесь?! — удивленно сказала Марина и вдруг жарко покраснела. — Ты… Тебе Зина нужна? Она уже ушла домой.

Не обращая внимания на сбивчивые, спотыкающиеся слова, он медленно сказал:

— Я знаю, что у вас произошло на плавке. Думал, ты расстроена. Зашел успокоить.

— Спасибо, Олесь, — протянула она руку, которую он чуть пожал и тут же выпустил. — Была расстроена. И даже очень. Да не умею я долго плакать над пролитым молоком. А потом — я сделала такое открытие! Посмотри-ка!