— Ой, пожалуйста, не надо! Хватит с меня на сегодня! — взмолился Ройтман. — Только что нас изрядно пропесочили.

— А это у нас в новинку? — скривил губы Терновой. — Я потому и пришел, что, кажется, нашел средство прекратить эти скандалы.

— Ну, ну? — недоверчиво протянул Ройтман.

По-моему, работу по новой технологии нужно организовать иначе, — не смущаясь, спокойно начал Терновой, — опытные плавки нужно назначать по возможности на одну и ту же печь, чтобы их проводила одна и та же бригада. Мастер ознакомится с новой технологией, будет знать, что от него требуется, станет не мешать, а помогать ученым. И сталевар научится.

— М-да… На словах выходит сравнительно гладко. А на деле… кто из мастеров возьмется за такую нагрузку?

— Я много думал над этим, со всех сторон, кажется, обдумал. Хотел бы сам попробовать взяться.

— Александр Николаевич! — изумился Ройтман. — А вам-то зачем хомут надевать? И так Рассветов вас поедом ест.

— Не съест. Я жесткий. Дело в том, что меня заинтересовала эта работа.

— А на какой печи проводить?

— Думаю, Виктора Крылова выбрать. Самый подходящий человек.

— Что-то вы все Крылова выдвигаете? — сказал Ройтман не без значения — вспомнил недавнюю статью Тернового. Олесь понял, что имел в виду начальник цеха, и слегка усмехнулся.

— Виктор и человек хороший, и сталеваром может быть отличным. Поучить только надо.

— Ну, дай, боже, нашему теляти волка поймати…

— Значит, договорились? Попробуем сначала — и без огласки. Назначайте опытные плавки на четвертую печь, по возможности так, чтобы доводка приходилась на мою смену.

— Александр Николаевич, но ведь опытные плавки запрещены!

— Не на век же, — пожал плечами Олесь.

После его ухода Ройтман долго не раздумывал. Перо забегало по бумаге. Он знал, что Рассветову нужно совсем другое объяснение, что никуда его не пошлют, а напишут другое, но не мог остановиться.

А вечером его допрашивала Рита:

— Скажи, чего ты добиваешься? Чего ты добиваешься? Чтобы из цеха выгнали? Так уйти можно и без трепки нервов.

Она тянула ленивым, но настойчивым голосом, накручивая волосы ка бигуди, морщась от дыма — в углу рта была зажата папироса.

Ройтман уже лежал на высоко, почти стоймя, поднятой подушке.

— Не твое дело, Рита, — неохотно отозвался он.

— Будет мое, как свалишься на мои руки инвалидом. Ты же без цеха своего разлюбезного и дня прожить не можешь. Давно бы пора на спокойную работу перейти, здоровье сохранил бы. А то деньги — да тьфу на них, на деньги твои!

Ройтман про себя улыбнулся: бессребреницу Рита изображала плохо. Мягко он попросил:

— Перемени разговор. Довольно об этом. Ты же ничего не понимаешь!

— Конечно, где мне разобраться в высоких побуждениях! Но я понимаю одно: Виталий Павлович — сила, и не тебе с ним бороться.

— Это ты от Валентина наслушалась. Он перед ним на задних лапках ходит, хоть никто и не требует. Ты бы ему посоветовала не устраивать из нашей квартиры места для свиданий. Некрасиво. Рита оторопела и не сразу поняла, что муж имеет в виду Зину Терновую. Когда же поняла, попыталась возразить. Но Ройтман сухо попросил ее дать ему валидол и ничего не ответил.

Ранние июньские розы распустились на кустах, высаженных перед террасой. Тремя тоненькими струйками бил маленький, словно игрушечный фонтанчик; на его серой каменной чаше сидела, чуть покачиваясь на тоненьких ножнах, изумрудная стрекоза, готовая каждую минуту взвиться в воздух. По другую сторону дорожки, уходящей за угол дома, цвела метеола, наполняя воздух приторным ароматом. В саду фруктовые деревья простирали во все стороны крепкие ветки с зелеными шариками завязей. А у самого забора — глухого, выше человеческого роста — клены и ясени отгораживали пышными кронами этот уютный уголок от внешнего мира. За ними не видно было заводских труб и крыш, а гудки и шум завода доносились так слабо, что только подчеркивали обособленность жилища Виталия Павловича Рассветова.

Рассветов любил, возвратясь домой, оставлять за порогом все заводские дела и заботы. Он считал, что и так отдает слишком много производству, чтобы позволять заводу вторгаться в личную жизнь.

Но в этот вечер ему не удалось настроиться на обычный благодушный лад. Все было не по нему. Разбранил женщину, управлявшую хозяйством, без всякого удовольствия пообедал, не мог сосредоточиться на чтении — и вышел в сад. Все время преследовало ощущение недомогания; тихонько ныло под ложечкой, раздраженные нервы болезненно отзывались на каждый звук извне.