Шрифт:
Вдруг оцепенев, он почувствовал, как вспотела его ладонь. Он заставил себя ответить: «Спасибо».
Он еще раз оцепенел, когда, в одиночку сидя за столом во время перерыва на завтрак, он вдруг увидел девушку со светлыми волосами — одну из тех, что помогали ему в тот день в театре. Он оторвался от тарелки с неаппетитным гамбургером (никакая еда не пробуждала в нем аппетит) и понял, что она направляется именно к нему. Ее глаза смотрели прямо на него, ее длинные, белые волосы ровным водопадом ложились на ее плечи.
Он встал, чтобы ее поприветствовать.
Она улыбнулась. Улыбнулись ее губы и ее карие глаза — глаза, которые казались полной противоположностью ее чистой коже и ее светлым волосам.
— Спасибо, за то, что ответил на мое письмо, — сказала она.
Он почувствовал, как его рот открылся от удивления, и не закрылся, будто челюсть заклинило.
Он написал ответ Нине Ситрон, а не девушке, имя которой он не знал.
— Ты меня помнишь? — спросила она. — Ты многое должен был понять из письма. Я — Нина Ситрон, из театра…
— Нина Ситрон? — запнулся он на ее имени и почувствовал себя неловко.
— Да.
— Но…
— Но что?
— Ты писала, что я был очень добр и заботлив в тот день…
— О, да, конечно. Я была в ужасе. Мои родители никогда не позволяли мне работать, что-нибудь делать… и со всеми этими детьми… я очень сильно переживала…
— По тебе было не сказать… — забыл он о краткости.
— Я знаю. Я делала вид, что совершенно спокойна так же, как и до того, во время твоего инструктажа. О, боже, я зевала… когда я начинаю ощущать ужас, нервничать, переживать, то я зеваю. И сейчас, когда я с тобой говорю, у меня трясутся колени, и в любую минуту я начну зевать…
Она начала зевать, может, даже специально, и он зевнул вместе с ней — претворился, в солидарность. И они вдвоем начали смеяться, будто были старыми друзьями или даже больше чем друзьями. В школьном кафе продолжали стучать ложки и звенеть тарелки. Они вдвоем выходили из кафе и разговаривали, хотя оба не помнили, о чем говорили минуту тому назад. Она не отрывала от него глаз. В них не помещалась нежность. А он не мог поверить, что такое возможно — идти по коридору рядом с красивейшей девчонкой.
— Я так рада, что ты вернулся, — сказала она, когда они дошли до ее класса. — Может, будем иногда вместе обедать?
Он чуть не проглотил язык.
— Завтра? — спросил он в ожидании.
— Конечно, — ответила она, и тут же покраснела. Ее чуть ли не бледное лицо вдруг стало розовым — прелестно розовым. Оставив ему сладкую улыбку, она скрылась за дверью класса.
Его сердце чуть ли не пело. Яркий свет в нем сменил мрак, из которого, ему казалось, не выйти никогда. Он шел на свой следующий урок. Идя по коридору, он уже не волновался о том, не смотрит ли кто-нибудь на него тайком. Он сел и раскрыл учебник по социологии. Он увидел вложенный в книгу лист бумаги в клеточку. Черным карандашом вразнобой были написаны буквы:
« С возвращением тебя, убийца »
3
Дэнни Колберт стоял дома на кухне, ожидая, когда снова зазвонит телефон. За день до того он лишь второй раз в жизни снял трубку с аппарата, и отголосок странного, но будто бы знакомого голоса продолжал звучать в его ушах. Его настроение поднялось еще из-за того, что он, наконец, ответил на телефонный звонок, при этом, удивившись тому, что столько времени он этого не делал.
Он подошел к окну и, оттянув в сторону кружевную занавеску, выглянул наружу. Район, в который они переехали четыре месяца тому назад, представлял собой перемешавшиеся между собой новые и старые квартирные здания. Их отделяли друг от друга небольшие узкие газоны и маленькие, цветочные или засаженные овощами участки на задних дворах.
Ничего интересного на улице не происходило. Женщина куда-то вела весь свой весь выводок из четверых детей, которые держались за ленточку, привязанную к поясу ее юбки. На всей улице было единственное дерево — жалкий клен, листья которого уже начали окрашиваться в осенние цвета, хотя была лишь середина сентября. Он вспомнил девушку на автобусной остановке, с которой он разговаривал о деревьях. Ему было любопытно, увидится ли он с ней снова. Похоже, он ей понравился, и при следующей их встрече ему нужно будет с ней быть несколько любезней.
Глухой удар о ступеньки крыльца отвлек его от мыслей. Он выглянул на крыльцо: обернутый в пластик «Барстоф-Патриот» лежал у входной двери.
Он подобрал газету и даже не развернул ее. Он вспомнил о другой газете, вышедшей в давние времена, на главной странице которой было то, что ярко отпечаталось в его сознании:
«Спустя 20 лет. Эхо ужаса в театре «Глобус»».
Ему было одиннадцать, когда он узнал, что его отец был вовлечен в трагедию, в которой погибли дети — двадцать два ребенка. Он прочитал об этом, сидя на кухне, с удивлением разглядывая фотографию отца. Глаза Дэнни приклеились к жутким словам в тексте под ней: «…бомба в сумке, подложенной под дверь дома… не дающие покоя телефонные звонки… письма, полные угроз и ненависти…»