Шрифт:
Повернувшись боком к исходящему от окна свету, он начал читать:
«Дорогой Джон Пол.
Может быть, ты меня не помнишь. Меня зовут Нина Ситрон. Я была одной из девушек, нанятых на один день мистером Зарбуром для обслуживания того «Волшебного Представления».
Я пишу, чтобы ты знал, как мне жаль о том, что тогда случилось. Я знаю, что после этого тебе было нелегко. Я прочитала в газете о том, что ты был ранен, и надеюсь, что тебе уже намного лучше. Благослови Господь за то, что я успела выскочить из зала целой и невредимой.
В тот день ты был очень добр к нам и заботлив. Я сильно волновалась и, когда пришел ты, то я поняла, что со своей работой я справлюсь.
Я надеюсь, что ты скоро поправишься и вернешься в школу.
Был ли тот день таким ужасным? Для меня он продолжает оставаться кошмаром. Каждый раз я вижу во сне обрушивающийся балкон и тут же просыпаюсь. Каждый вечер, молясь перед сном, я добавляю молитву о душах этих несчастных детей.
Снова благодарю тебя за всю твою доброту ко мне.
С уважением.
Нина Ситрон.»
Он дал письмо в руки матери, отвернулся к окну и выглянул на улицу. Ему не хотелось видеть лицо матери, потому что на самом деле он не знал, кто из тех двух девушек был Ниной Ситрон. В тот день он сам чувствовал, что сильно волнуется, он старался помочь всем и каждому, отвечал на все вопросы сразу и объяснял, как и куда пройти, пытаясь выглядеть спокойным и уверенным в себе во всей той суматохе. Он обратил внимание на светловолосую девушку, которая выглядела уж слишком спокойно и хладнокровно в отличие от другой, которая не находила себе места и все время размахивала руками.
— Хорошее письмо, — сказал отец, прочитав его через плечо матери. — Мы гордимся тобой, Джон Пол…
— Ты обязан ей ответить, — сказала мать. — Demain, — а затем по-английски: — Завтра.
Возможно, это письмо было хорошим предзнаменованием. Он об этом подумал, уже ложась спать.
«Надо подсчитать все хорошее, произошедшее с ним в последнее время», — подумал он, стоя на коленях перед молитвой. — «У меня не болит голова уже три дня. В понедельник я возвращаюсь в школу. Мое имя не запятнано, даже, несмотря на обвиняющие меня заголовки газет. И она написала мне письмо».
У него еще никогда не было девушки, и он никого еще не приглашал на свидание. Он наблюдал за ними издалека, но близко к ним не подходил.
Он проговаривал молитвы на французском языке — те, которые знал с незапамятных времен. Он молился о Нине Ситрон, о детях и добавил молитву о душе мистера Зарбура. Когда он уже был между одеялом и простыней, то задумался о том, что видела в своих кошмарах Нина Ситрон. Она видела, как обвалился балкон. Его кошмары были другими. Перед его глазами все проплывало, как в тумане: кричащие дети, кто-то крикнул: «Пожар!», и на него обрушилась темнота. Но этот кошмар был еще не самым худшим из всего. Худшее начиналось, когда он просыпался среди ночи, и ему мерещились звуки, доносящиеся с балкона, когда ему казалось, что это среди мусора и всякого старого хлама скреблись крысы. Может быть, если бы ему удалось преодолеть страх перед крысами и оказаться на балконе раньше, то он бы заметил ослабшие детали балкона и предупредил бы мистера Зарбура о возможной опасности. Он снова постарался отвернуться от этих мыслей, но во мраке его комнаты эти звуки продолжали к нему возвращаться снова и снова, а за ними следовал скрип разламывающегося дерева.
Он изо всех сил сжимал ладонями уши, но звуки не прекращались, они были внутри него. Они приходили к нему вместе с осознанием вины во всем, что тогда произошло: из-за того, что он не оказался на балконе раньше, погибли дети. Кошмары заканчивались, когда он просыпался, но ощущение вины оставалось навсегда. Оно было худшим из всего, приходившего к нему среди ночи. Как ночью, так и днем оно преследовало его повсюду.
На утро, сидя в одиночестве дома, он написал письмо в ответ Нине Ситрон. Шариковая ручка повисла над листом бумаги. Он замер, сидя за столом, не зная, о чем он может написать. На самом деле он знал, зачем он это пишет — чтобы поблагодарить ее за письмо, но он не мог придумать, как это выразить на бумаге. Почувствовав досаду, он начал:
« Дорогая Нина…»
Он не знал ее совсем, даже не мог себе представить ее лицо. Может, нужно было написать: «Дорогая мисс Ситрон…» Он еще раз пробежался глазами по написанному в ее письме. Он обращалась к нему как к Джону-Полу.
« Большое спасибо за письмо…»
Так было проще и звучало дружественней.
« Как мило с твоей стороны, что ты написала…»
Он насупился, написав «мило», что можно было принять как угодно, наделив это слово ненужной иронией. Он перечеркнул «мило» и написал «приятно», затем перечеркнул это и снова написал «мило» и подумал, что перепишет все заново.
« Как мило с твоей стороны, что ты написала. Надеюсь, что твои молитвы о душах погибших детей будут услышаны богом. Я молюсь о них, также как и ты…»
«Так то лучше», — подумал он.
« Я рад, что ты не пострадала, успев вовремя выйти из зала. И мне жаль, что тебя мучают кошмары. От них я страдаю также».
Может, о кошмарах ему лучше бы было не напоминать? Но он хотел показать ей, что в этом она не одна. Об ощущаемой им вине он решил не упоминать никому вообще.
« Все мои раны зажили. И я скоро вернусь в школу — ближайший понедельник».
Кончик шариковой ручки снова повис в воздухе. Он не знал, что напишет дальше. Ему не хотелось писать, как ему показалось, с жалостью к себе. Он собрался с мыслями и скомандовал себе: «Вперед», и написал следующее предложение: