— Если вы — свободный обвинитель, то я — свободный объяснитель, — отозвалась женщина. — А здесь я для арифметики.

— Судя по платочку, вы — верующая? — подал опять голос неоднократный победитель.

— Всенепременно, — с улыбкой ответила женщина и поклонилась, — чего и вам желаю.

— А у нас тут высшая математика, — с ухмылкой проговорил неоднократный победитель. — Так сказать, матанализ, арифметику тут все прошли, гы...

— Вот именно, «прошли», не прошли, а мимо пробежали. Не заметили. А моя арифметика поширше будет и твоего мата, и твоего анализа. А ты, дорогой, не сердись на меня, что встреваю, — обратилась она к мужчине, — жалко мне тебя...

— Я не нуждаюсь вашей жалости! — визгливо перебил мужчина.

— Все нуждаются в жалости. Научили вас всяким глупостям, а жалость — прекрасное чувство, душу очищающее. Она вон этому, об-ви-ни-те-лю, тошна, это понятно... Не дергайся, — она перевела взгляд на массовика-затейника, — а то как долбану крестным знамением, будет тебе и мат и анализ, — она снова повернулась к тоскливой сердитости, — а девочке твоей — Царство Небесное и вечный покой.

— Да вы что, в моем досье, что ли, рылись?!

— Рыться — не рылась, а узнать кое-что пришлось. Обвинитель готовился, ну и мы тоже. Судить Христа шел за две бутылки, вот, от об-ви-ни-те-ля, да!.. и это знаю... Ну вот себе суд послушай. Когда тебя посадили, она еще не родилась, когда ты вышел, она уже умерла. Этого ты тут говорить не собирался! В двенадцать лет она уже была законченной шлюхой. Из-за тебя! Молился он...

— Я па-апрашу, — вскочила тут Магда Осиповна. — Что за слова?! Тут — дети.

— А ты вообще молчала бы, — услышала в ответ Магда Осиповна и обратно села от такой наглости. — В твоем классе согласно осмотру гинеколога только одна девочка! Де-ти... Вот о чем молиться надо! Ему, вон, молиться, — женщина перекрестилась и сделала поклон в сторону развернутого рулона, — а не шутовское безобразие устраивать. А ты слушай, слушай про себя... Просил он... Ты просил, чтоб срок скостили тебе, одна мысль была, что сидишь ни за что, а о девочке своей и не вспоминал...

— А я и сидел ни за что! А что она родилась — не знал!

— Все врешь. Сидел за дело, все заповеди нарушал, а вместо покаяния Небесам грозил, выпускайте, мол.

— Какие заповеди я нарушал?! Не в чем мне каяться! Никого я не убил!

— А дочь свою?!

— Чего ты мелешь?! Да не знал я тогда вообще, что она родилась.

— Врешь! Будущая мать ее, когда ты еще на свободе был, говорила тебе. А ты? Продолжал блудить напропалую, пить да наслаждаться. Вся дрянь твоя дочке и передалась. И когда убивали ее собутыльники на той блудливой пьянке — это ты ее убивал! А когда узнал, что убили, то даже вздоха молитвенного не было у тебя об упокоении убиенной отроковицы, дочери твоей. Так вот сейчас хоть уйди с позорища сего. Знай, что жива дочь твоя, ибо «никто из нас не умрет, но все мы изменимся» — так сказал апостол Павел, ученик Того, Кого вы тут засудить собрались... Как Сам Он воскрес, так и мы все воскреснем. Что ответим тогда? Что с этим вот об-ви-ни-те-лем в богохульном позорище участвовали?!

Напряженная тишина царила в зале, пока длилась эта перепалка. Председатель суда, троечница Галя Фетюкова, очень внимательно слушала и неотрывно смотрела на обличавшую женщину. И, когда та закончила и затерялась где-то в дальних рядах, Галя Фетюкова смотрела уже в себя и не слышала враз возникшей кутерьмы и всеобщего гвалта: почетные гости, жестикулируя, возмущались, обличенный тоскливо смотрел в пол, свободный обвинитель метался по сцене, успокаивая собравшихся, но даже его громоподобный голос не помогал.

Галя же Фетюкова думала об услышанном — что все воскреснут. Что-то было такое в облике обличавшей женщины, что заставило Галю вдруг задуматься о сказанном. Много раз она с оравой нетрезвых сверстников бывала на Крестном ходе на Пасху и вместе со всеми выкрикивала «Христос Воскресе», совершенно не задумываясь, что это значит и вообще, значит ли чего. Она перевела взгляд на Лик на рулоне и негромко спросила:

— А разве можно воскреснуть?

Оказывается, гвалт уже притих и вопрос ее был услышан.

— Да о чем тут говорить! — заголосил было массовик-затейник, но Галя Фетюкова пресекла.

— Я здесь председатель, — громко заявила она, — и прошу меня не перебивать.

Массовик-затейник замер и рот открыл. Ряды почетных гостей также изумленно застыли.

— Можно! — раздался ответ адвоката. — Ему, Кто скорбным ликом смотрит сейчас на нас, возможно все. И Он воскрес на третий день, после того, как Его распяли.

— Сказочки это, гражданин адвокат, — начал было массовик-затейник, но адвокат перебил:

— А тебе слово председатель не давал. Долбану вот крестным знамением... Не сказочки это!.. И я это докажу. Меня не перебивать, мне отвечать на вопросы, если я их буду задавать...

На Арфу Иудовну было страшно смотреть, она бы задушила сейчас адвоката, она бы в клочья изорвала рулон, она бы... но сил у нее не было не то, чтобы до сцены дойти, но даже подняться. И голоса не было. Она жуткими глазами буравила ряды почетных гостей, она призывала страстным расстрельным взглядом: да встаньте же, да пресеките! Но никто не двигался, а зав РОНО просто умирал от тоскливого ужаса, Магда Осиповна держалась за больное сердце. Лучше всех было артисту Эблинскому, ряженному под Льва Толстого, он просто спал, сморенный выпитой бормотухой.