Вечером собрал Федька всю скотину и погнал домой. Народ весь был дома, а Василий со старостой еще не возвращались. Только после сумерек пригнали они забеглую скотину.

VI

На другой день собралась сходка, потребовали и Василия на мир. Пришел он и стал к сторонке, ждет, что будет. И спрашивает один мужик старосту:

– - Что тебе на барском дворе сказали?

– - Известно, что! Велели принесть по рублю за штуку, больше ничего.

– - А сколько всей скотины-то?

– - Семнадцать штук.

– - Ловко! Значит, с наградой вас!
– - сказал мужик Василию.

– - Я тут, братцы, ни при чем!
– - заговорил Василий.
– - Вина не моя, -- я завтракать ходил.

– - Этого мы не знаем!
– - говорили мужики.
– - Ходи куда хошь, а за потраву плати. Промежь себя разбирайтесь, как знаете, а семнадцать рубликов мы с вас вычтем.

Василий заспорил:

– - Как же так? Скотина ваша, вы и отвечаете; мы за вашу скотину не плательщики!

– - Нет, брат, шалишь! Мы вам ее сдали, -- жалованье вам платим, одеваем, поим, кормим вас, а вы будете спать да убытки нам чинить. Нет, дудки! Много будет!..

– - Как знаете, только я не виноват: подпасок упустил!

– - С подпаска и вычитай! Он, паршивый, другой раз умней будет.

И положили мужики весь штраф с Федьки вычесть, -- велели Василью сказать ему об этом.

– - Ну, что, Василий Сидорович? Как там?
– - спросил Федька у Василья, когда тот вернулся в стадо.

– - Весь штраф с тебя вычитают.

– - Много ль?

– - Семнадцать рублей.

Как громом ударили Федьку эти слова. "Вот те и корова!" -- мелькнуло у него в голове; и точно камень навалился на грудь малому: подступили слезы к горлу, повалился он на траву и заплакал, как дитя малое.

1890

В БЛАГОДАТНЫЙ ГОД

I

Никакое время в течение целого года не встречается с таким волнением, беспокойством и нетерпением в серенькой деревенской жизни, как осенняя пора. К этой поре с полей все собирается, хлеб обмолачивается, узнается, сколько чего уродилось, за что трудились лето, происходит продажа излишков. У крестьян являются хоть на короткое время деньги в руках, с которыми можно и вопиющие нужды удовлетворить, и, если останется что, -- и душу отвести: кому в семье -- накупив для этого гостинцев, калачей, меду, кому в одиночку -- за бутылкой водки в трактире. Недаром и пословицы про эту пору говорят: "Осенью и у воробья пиво", "Осень-то матка -- кисель да блины, а весною-то гладко -- сиди и гляди".

Но самыми важными днями изо всей этой поры считаются те дни, когда происходит продажа урожая или на сельских ярмарках, или на базаре. И перед этими днями, и в самые эти дни деревенские хозяева переживают столько волнений, тревог и беспокойства, что долго после вспоминают о них, иногда с болью в сердце и тяжелым вздохом, а иногда с удовольствием и светлою улыбкой на лице...

Для хозяев небольшой деревушки Горшешни таким днем считается праздник Покрова. В этот праздник в большом соседнем торговом селе открывалась ярмарка, и горшешенцы, наравне с соседне-деревенскими мужиками, сбывали на ней все, что набиралось к продаже из хлеба и скота, собирали выручку и узнавали наверное результаты своих трудов -- и, смотря по тому, каковы они оказались, так себя и вели, так и чувствовали.

В этот год урожай в нашем месте был порядочный, уборка хорошая, все почти окончательно убрались к этому дню, и все увидели, что добра получилось достаточно. У многих зародилась надежда, что в этот год они мало того что с нуждами и долгами разберутся, но и еще сверх этого останется кое-что, а это в крестьянской жизни редко когда случалось. Даже самые забитые и загнанные судьбой хозяева и те обольщали себя подобными надеждами и необычайно бодрились. Они мысленно высчитывали, сколько у них может остаться излишку, и распределяли, куда его можно употребить... Едва ли не больше всех мечтал несколько поправиться в этом году один из горшешенских нужняков Клим Скрипачев.

"Уродилось, бог дал, уродилось!
– - размышлял он, думая про нынешний урожай.
– - Можно будет поправиться -- отвести душу, не все же недостатки видеть, пора отдых узнать".

И он сразу точно помолодел, ходил бодро и весело и во всяком деле стал поворачиваться пошустрей. Бывало, он делал все не спеша, мешкотно, а теперь откуда прыть взялась.

В самый же праздник, в который должно было выясниться, каков "приполон" получится у него от урожая, он даже и проснулся раньше жены. Утренний рассвет только что забрезжился в тусклых окнах его закоптелой избушки и выползшие из щелей на ночную кормежку тараканы не успели еще убраться по своим местам, а он уже соскочил с своей соломенной перины и, быстро умывшись, стал обувать заскорузлые ноги в кожаные сапоги. И когда, обувшись, он подошел к окну и начал расчесывать лохматую голову трехзубым гребешком, тогда только проснулась и его жена. Она соскочила с печки, протерла руками глаза и, широко зевнув, заспанным голосом спросила мужа:

– - Справляешься?

– - Да... Хочется пораньше попасть, -- молвил Клим, -- и место получше займешь, и продашь, може, подороже.

– - Знамо так. Поезжай, поезжай!
– - одобрила его жена.

– - А ты-то придешь на базар?
– - спросил ее Клим.

– - Пожалуй, приду; вот истоплю печку, управлюсь и прибреду.

– - Приходи: что покупать-то -- вместе лучше.

– - И Николку с собой взять нужно, он сам себе свою покупку-то и выберет.

– - Бери и Николку...