Шрифт:
– - Вот и молодец! Вот тебе пятачок на бабки. Небось бабок-то нету?
– - Где ж у него быть. Нешто он когда выиграет? Такую простоту и поменьше обыгрывают.
– - А ты приучайся. Глаз верней наставляй и чтобы в руке тверже. И меться-то всегда в одно гнездо. Как попадешь в середку -- оно и расскочится. Другой раз полкона сшибешь.
Когда крестный ушел, Макарка подал пятачок матери и сказал:
– - На тебе его, мамка.
– - На что он мне?
– - На, возьми, на что-нибудь загодится. Я в бабки играть не буду.
– - Ну, подсолнухов купишь.
– - He надо! На, возьми.
Мать взяла пятачок, и Макарка, довольный и радостный, побежал на улицу.
С одного раза для него открылась весна и стал заметен праздник. Мысль, что он пойдет в Москву и станет на свои ноги, окрылила его, и картины будущего, одна другой заманчивее, стали носиться перед его глазами.
II
Отправлялись они в Москву на Фоминой. Вечером девки пели всем уходящим из деревни старинную песню: "Ах ты, Ваня, разудала голова, сколь далече уезжаешь от меня". А утром на рассвете все москвичи, с котомками за плечами, выходили на конец деревни, собирались в одну артель и, распростившись с деревней, тронулись в путь. До города пришлось идти пешком, так как снег хотя и растаял, но дорога еще не просохла, и по ней нельзя было ехать ни на санях, ни на телеге. Макарка шел за своим крестным.
Девки простились с ним дома, а мать проводила его до выгона. Суровым голосом и глядя на него сухими, холодными глазами, она проговорила:
– - Ну, смотри там у меня, живи смирней, к делу приучайся, а не баловаться.
Она нагнулась, чтобы поцеловать его. Макарка впился в ее губы, охватив шею руками, но мать оторвала его ручонки и подняла голову.
– - А ты, куманек, наведывай там его, -- сказала она Павлу.
– - Ладно, -- с улыбкой ответил Павел.
Провожавшие вернулись домой, а москвичи пошли дальше. На небе расходился огромный полумрак утренней зари, делавшийся все бледнее и бледнее. Безлистый березняк гребнем торчал на этом фоне; из него разносилось щебетанье ранних птиц. Земля, подернутая инеем за морозную ночь, казалось, еще дремала; ее окружала такая тишина, что гулко разносился шелест шагов идущих москвичей. По краям леса белели еще сугробы снега, но уже не такого чистого, как зимой.
В стороне послышалось курлыканье журавлей.
– - Журавли прилетели, пахать скоро, -- сказал кто-то впереди.
– - Говорят, сколько застанут снега первые журавли, столько еще выпадет, -- произнес другой.
– - Немного застали.
– - Все-таки есть.
Макарка шел сзади и чувствовал туман в голове. Ему мало спалось ночью. Перемена в его жизни занимала его мысли, и с вечера у него пронеслись тысячи думушек и не давали ему заснуть. Он заснул только, когда запели вторые петухи, и, когда надо было вставать, еле продрал глаза. И сейчас он не мог ничего схватить отчетливо, что перед ним происходило. Все было затянуто какой-то сеткой.
– - А походили мы по этой дорожке!
– - опять сказал кто-то.
Пошли воспоминания, рассказы о всякого рода случаях, вспоминались смешные приключения, за ними следовали страшные.
В полдень пришли в город. Город был небольшой, стоял в яме; посредине улиц тянулась каменная мостовая, а по бокам мостовой шли дощатые тротуары. Везде чернела грязь, липкая и скользкая после мороза. Уставшие ноги скользили, и идти было трудно.
Посредине города, на площади, тянулись два ряда деревянных лавок, а каждый из окружающих площадь домов занимал трактир и постоялый двор. Над дверями трактиров красовались вывески с нарисованными на них самоварами и чайниками. У дверей и ворот толпились люди, стояли подводы; на подводах были навалены мешки с овсом, горшки, тесовые гробы. На двух подводах Макарка увидал живых телят. Головы их были перевешены через грядку, и они с отчаянием глядели кругом. Так их возили до самой Москвы. Стояло много и пустых телег, они предназначались для седоков. Только артель поравнялась с одним двором -- человек шесть мужиков в полушубках, несмотря на тепло, с обветренными лицами, с всклоченными бородами, окружили и стали рядиться везти их.
– - До Тверской?
– - До Тверской.
– - Рупь с четвертью.
– - По рублю будет.
– - Мало... дорога-то какая. Опять время... Это тоже надо понять.
– - А с ребят?
– - Ну, с ребят по три четвертака.
– - Дорого. Много ль в них мозгу-то.
– - Ну, чаем напоим.
– - Ну, ладно, бог с вами!
Один мужик, высокий и сутуловатый, вытянул вверх кнутовище, и все шестеро стали хвататься за него, плотно нажимая рукой на руку. Верхней руке достался седок. Владелец ее был приземистый старик в высокой овчинной шапке с суконным верхом. Он подвел их к телегам. Из кошеля ели сено две лошади -- каряя и рыжая.
– - Вот какие орлы, как на крыльях полетит!
– - хвастливо сказал старик.
– - Где уж лететь!
– - вздохнув, вымолвил Павел.
– - Котомки бы довезти.
– - И сами будете сидеть, -- поспешил уверить извозчик.
– - На гору, знамо, слезете, а под гору и того...
– - А когда лошади трудней: на гору или под гору?
– - спросил извозчика молодой смуглолицый парень из той артели, где был Макарка.
Извозчик запнулся, потом нашелся и сказал:
– - Надо в ее шкуру влезть, тогда и узнаешь.
После этого пошли в трактир, достали деревенских лепешек, яиц, свинины и стали есть. Ели медленно и много, потом пили чай. Макарка глядел на всю обстановку с широко раскрытыми глазами. Ему все было ново: и буфетчик, с лицом, как булка, в белой рубашке и двухбортной жилетке, и половой, носивший в одной руке по два подноса, а в другой по шести чайников, и диковинный шкаф, из которого выглядывали медные трубы и наигрывали "Над серебряной рекой". Между труб блестели дна круглых блина и, шлепая друг о дружку, наполняли весь трактир дребезжащим звоном. А на стенах висели картины; на картинах были цари, генералы, сраженья, монастыри, угодники, богородица в облаках, богородица с тремя руками.