Они прошли немного по берегу и остановились у одних ворот. Ворота, как и везде, были заперты. Около них, как и у той фабрики, где они ночевали, стояла будка, а в будке сидел рябой мужик с медной бляхой на картузе.

– - Кого надо?
– - поднимаясь, спросил сторож, окинув взглядом мужика и мальчика.

– - Пошли, сделай милость, Матрену-монашку, -- попросил Павел.

Сторож провел рукой по бороде, расправил усы и, выйдя из будки, приотворил калитку и стал глядеть во двор. Вот там что-то мелькнуло, и сторож крикнул:

– - Эй, милый, бежи-ка в женскую спальню да спосылай Матрену-монашку!

Он захлопнул калитку и опять влез в будку.

А Павел стоял задумчиво, засунув руку в карман.

Макар глядел по ту сторону, где на холме, как крепость, возвышались огромные постройки. Павел поглядел на него и сказал:

– - Три горы -- это вон прохоровские корпуса, а это, вишь, часть...

– - А что же это за рога?
– - спросил Макарка.

– - На них шары вешают, когда пожар. Днем -- шары, а ночью -- фонари. А из этого места, -- показал Павел на круглый, купол, -- ученые звезды считают; как ночь, так они выставят подзорные трубы и считают.

– - Да, вот считают, считают, а никак не сочтут, -- заметил сторож, -- не дается им господня планида.

– - А вон там внизу Зоологический... Зимой там бега бывают, а летом всякое зверье... Вот сходишь когда-нибудь, поглядишь.

– - Коль пятиалтынный приготовишь, а то и погодишь, -- опять вмешался сторож.

– - Заработает, -- уверенно сказал Павел, -- затем и в Москву пришел, чтобы деньги зарабатывать.

За калиткой послышались торопливые шаги. Щелкнула щеколда -- калитка отворилась, вышла среднего роста женщина, худая, с продолговатым лицом, покрытым веснушками. На голове ее был накинут черный платок, а на плечах -- ватная кофта. Она с удивлением глядела на пришедших, не узнавая их. Павел снял картуз и, улыбаясь, проговорил:

– - Здорово, землячка, небось не узнаешь, мы с Надеина... Вот это твоей сестрицы сынок.

– - Какой сестрицы?

– - Устиньи.

– - Это Савелья-покойника?

– - Да-а.

– - Ах ты, батюшки!.. Ну, здравствуй!

Она подошла к Макарке и поцеловала его тонкими, холодными губами.

– - В Москву пришел?

– - Прислала мать. На твое попеченье... Може, говорит, приделит.

Матрена глядела на мальчика, но ничего не выражалось на ее бескровном лице, потом проговорила:

– - Очень он мал да худ-то. Как его в контору-то вести?

– - К резинщикам возьмут; там и такой справится.

– - Стой у машинки да гляди, -- дал совет сторож.

– - Попробовать свести... что скажут... Как тебя звать-то?

– - Макарка.

– - Ну пойдем, Макарушка; сумку-то пока здесь оставь, контора-то, она вот где.

Макарка снял с плеч котомку и, передав ее крестному, пошел за Матреной.

Двор был меньше, чем на той фабрике, где жил крестный, и сама фабрика была не так велика. Налево возвышался двухэтажный корпус с огромными окнами; в конце корпуса была кочегарка и поднималась высокая железная труба, окрашенная в коричневую краску; за кочегаркой по забору лежали наваленные дрова, длинные, толщиною в половину бревна, а направо тянулось здание с кухней, спальнею, кладовыми. Контора помещалась в особняке, выходившем на улицу.

В конторе за разными столами сидели несколько молодых людей и что-то писали. Тетка подвела его к небольшому человеку в кожаной куртке, с большими усами на маленьком лице, курившему фарфоровую трубку с душистым табаком; поклонившись ему, тетка проговорила:

– - Здравствуйте, Герман Карлович! Не возьмете ли вы мальчика за машинку?

Мастер уставился на Макарку черными глазами, с минуту глядел прямо в лицо ему, потом проговорил:

– - Мальшик ошень плох. Он слябый...

– - Ничего, он выносливый; в нужде жил. У него отец фабричный был, да помер.

Мастер взял Макарку за подбородок, открыл рот и поглядел ему в зубы. Потом отнял руку и проговорил:

– - Карашо, пишите, Николай Борисов.

– - Покорнейше вас благодарю!
– - поклонилась опять Матрена мастеру и подвела Макарку к столу конторщика.

Конторщик, кудрявый, с бойкими глазами, взглянул на Макарку, открыл книгу и спросил:

– - Как звать?

Макарка ответил.

– - Пачпорт.

Макарка вынул из кармана поддевки свое свидетельство и подал конторщику.

– - Ступайте.

Матрена и Макарка вышли снова за ворота.

– - Ну, приняли, слава богу, -- заявила Матрена.

– - Слава богу!
– - согласился и Павел.

– - Теперь пойдемте -- спрыски сделаем. Вы подождите маленько, я сейчас выйду -- в трактир сходим.

Матрена ушла и вернулась минут через десять. Она была в свежем платье, драповой кофте и новом платке на голове. В этом наряде она казалась миловидней.