— Именно это самое я и говорил покойному барону Геттлингу, которого нельзя было переубедить. А вам, пан Крашевский, когда-нибудь доводилось беседовать с бароном Геттлингом?

— Нет. И вот что я еще скажу. Шведы это делают, дабы показать, что они лучше Тевтонского ордена. Они заводят друзей, ибо знают, в чем истинная сила страны. Вы этого никогда не могли уразуметь. Вам всегда казалось, что сила — это вы одни.

— И опять же это самое я говорил барону Геттлиигу, но он и слышать не хотел. Вы будто подслушивали, пан Крашевский! Шведы — как лисы хитрые.

— Может быть, и хитрые. Но они новые господа, и им верят. Вы здесь пять веков обманывали, вам не поверят. Ни вашим школам, ни вашим пасторам, ни вашим ваккенбухам. Скажут: новые силки придумали, не лезьте в них! Вспомните-ка: даже предложенный Стефаном Баторием денежный штраф взамен порки они не хотели принять от вас. Лютеранство вы им навязали насильно, но разве вашим пасторам удалось силой изгнать старую веру и языческие ереси? Разве в рощах по сей день там и сям не дымятся еще их жертвенники? В церковь они ходят послушно, но все же куда охотней проводят время в прицерковной корчме. Руку-то они целуют, но… вы же, кажется, сами только что сказали, о чем они говорят за вашей спиной.

Курт долго молчал.

— Сейчас вы говорили в точности, как барон Геттлинг. Я тогда спорил с ним, но сегодня мне подумалось: не был ли все же он прав? А можно ли с этим народом вообще что-нибудь сделать?

— Вам не удастся. Вы их друзьями никогда не станете.

— Ни мы, ни другие. Может быть, те, кто хитрее нас. Разве Эйнгорн не прав? Вам, верно, не доводилось читать Эйнгорна?

— Я читал, но он меня не может убедить. Эйнгорн вашей крови, я ему не верю, так же как не верят вам латышские мужики.

— Но как это вы можете говорить одно и то же про меня и моего покойного дядюшку? Барон Геттлинг был умный человек, среди рукописей и книг его библиотеки вы можете найти греческие и римские стихи, трактаты философов и богословов, историю всеобщую и нашу. Взгляды на судьбу рыцарства у него, правда, были своеобразные, но нельзя все же этого отрицать — в своем роде обоснованные взгляды.

Крашевский долго откашливался.

— В свое время я вам наизусть мог бы прочесть целые страницы из «Илиады» и до десятка од Горация. Я читал истории Тацита и Плутарха, ливонские, польские, литовские и бранденбургские хроники — но какой в этом толк? Там речь идет о бранных походах и героизме рыцарей и крестоносцев, а о крестьянстве почти что ни слова. Барон Геттлинг тоже знал только то, что было в его книгах, иными словами, знал о крепостных так же мало, как и вы все. У него могли быть свои собственные правильные взгляды на судьбы рыцарства, — а взгляды на латышский народ были совершенно вздорными, так же как у Эйнгорна, у вас и у всех прочих.

— А вы хорошо знаете латышских крестьян?

— Я же тридцать лет прожил среди них.

— Мне тоже двадцать девять лет. Значит, разница не так велика.

— Разница не в летах, а в том, что знаю я и чего не знаете вы. А шведы — они-то знают, что делать.

— Разве Дзервенгофу не грозит редукция?

— Вы не знаете?

— Не имею понятия. Я же с вами разговорился впервые. И мало слышал о вас.

— Совершенно верно: что вы могли обо мне слышать? Меня уже почти нет… Но это долгая и малоинтересная история — что вам за дело до нее?

— Очень хотелось бы услышать. Я здесь почти чужак и охотно слушаю обо всем, что может пригодиться для осуществления моих замыслов.

— Счастливый человек — у вас еще есть свои замыслы. У меня их давно нет. Шестой год, как в Дзервенгофе хозяйничает поставленный шведами арендатор.

— Проклятые! Значит, и у вас документы были не в порядке? Как же вы теперь живете? И разве вашим мужикам теперь живется лучше?

— Постойте, постойте, слишком много вопросов, чтобы можно было сразу на все ответить. Ясное дело, что мужикам теперь живется лучше, хотя мой отец был не из самых дурных помещиков, — возможно, потому, что в его жилах не текла кровь истинного рыцаря. Дед служил в свите Стефана Батория и после победы под Кирхгольмом был пожалован этим имением. Так что, видите, никаких документов на право владения с орденских времен у нас не оказалось, когда понадобилось их предъявить. Потому шведы по праву и забрали Дзервенгоф — одно из первых имений в самом начале редукции.

— И это вы называете «правом»!

— Права у тех, кто их устанавливает и способен отстаивать. Назовите мне хотя бы один пример из истории Лифляндии, да и Ливонии, где было иначе. Мать уехала к родным в Вильну, отец еще за четыре года до того отправился туда, где теперь барон Геттлинг. Я же никуда не мог уехать.

— Почему? Разве родственники матери не ваши родные?

— Нет. Я их не знаю, они не знают меня, в Вильне я никогда не бывал. Что я, кандидат в покойники, делал бы у чужих людей? Меня, верно, держали бы из жалости и считали бы те немногие куски, что я еще способен съесть. Может быть, со мной обращались бы хорошо и пытались лечить, в чем, правда, сомневаюсь: мать, как я слышал, вторично вышла замуж, а больной пасынок — ведь это не то что красивая падчерица, которую можно, отдать в благородное и богатое семейство. Поэтому во всех отношениях умно, что я остался здесь, то есть в мужицком доме, у своего бывшего слуги.

Курт даже всплеснул руками от изумления.

— Не может быть, чтобы вы так поступили! Это же выходит, что вы стали слугою своего бывшего слуги!

— Так могло бы получиться, но не получилось. Во-первых, у крестьян слуг нет, есть только батраки, но я для этого не гожусь. Во-вторых, мой бывший слуга без меня не получил бы этот двор, и поэтому он в какой-то мере мне обязан. И, в-третьих, я для своего слуги, очевидно, был неплохим господином, поэтому и он ко мне относился хорошо. Но главное то, что название двора сходно с названием имения: и там и там — Дзерве (Журавлиное). Только двор Малое Журавлиное, потому что находится в самом верховье речушки Журавлиная, тогда как имение — при впадении ее в Дюну. Так я и остался тем самым журавлевским поляком или Яном-поляком, как меня кличут.