— Кто вы такие? Рабы вы! Хуже рабов, хуже скота! В сенокос по кирпичи вас гонят — пусть сгниет ваше сено, чтобы вам после с голоду подыхать, а эстонцу горя мало! Что ни год, то новые поборы… Да осталась ли у вас еще шкура, ведь вся уже, поди, содрана! Сколько у вас есть шкур-то? Мясо по жилочке с вас поощиплют, кости в мешок — и в Ригу. В Риге и кости покупают — собак кормить, на муку перемалывать да поля унавоживать. Этого вы хотите, да? Своими костями в Неметчине поля унавоживать, да?

Все это он выкрикнул одним духом, за один рык. Откашлялся, точно подавился, и продолжал:

— Приказчик вас лает, староста лупит дубинкой, эстонец приказывает в каретник тащить. Это еще сейчас так, а что будет, когда молодой домой вернется? Два мешка с сыромятными кнутами везет с собой. В Неметчине сплетены, это вам не пареная черемуха. Сплошь узлы, а на конце гвоздь — будто рысь когтями рванет, будто ножом полоснет! Вот как будет, уж это я вам говорю! Вот как оно будет!

Теперь уже попятились вместе с Грантсгалом и Силамикелис, и Бриедис. Глаза у всех выпучены, рты раскрыты.

— С чего так торопятся новый подвал отстроить? Зачем кольца да крюки в сводах оставляют? Думаете, копченые окорока молодой Брюммер там развешивать станет? Сами вы там висеть будете да выть, как псы с перебитыми лапами. Последнее ведерко молока повезете в имение, последнюю меру льна, последнюю пуру зерна. Липовой мезги в лесу не хватит, как в голодные годы, все крыши вместе с решетинами за зиму скотине скормите! Вот оно как будет!

Он выпрямился.

— Скажите же себе наконец: мы не скотина, мы люди, богом сотворенные на свет, мы не хотим жить нищими, вшей кормить да гнить заживо. Коли мы все подымемся, то никто против нас не устоит. Сколько у них в имении этих псов, кроме тех двух, что на цепи? Неужто в лесу дубин не хватает? Нет у нас кос да топоров? Разгромить! Разнести! Плетюгану по башке! Эстонцу по башке! С рубцом на лбу он уже гуляет — после моего молота больше не будет погуливать! Разлетится, что глиняный горшок! Подпалить все это змеиное логово! Сегодня же ночью! Сейчас же! Выпрягайте лошадей — верхами и по дворам! Пусть все бегут — бабы и ребята, все, у кого спины переломаны и бока изодраны. Чтоб завтра и места не нашли, где стояло Сосновское имение!

Только тут он овладел собой, устав от этого неистового гнева и длинной речи, и всмотрелся прояснившимися глазами. Вблизи никого, только ключник точно приварился к возу, не смея пошевелиться. Вокруг раскрытые рты и выпученные глаза. Он подскочил вплотную.

— Ну, что стоите? Чего воды в рот набрали? Кого боитесь? Разве малдавцы там, под Ригой, не спалили имение и не убили своего дьявола, который подстрекал подыматься против властей, — а что им за это было? Теперь они под казной, и живется им, как и лиственским. Может, вам живется лучше лиственских? Все господа теперь собираются бунтовать против шведов, и наш, должно быть, с ними заодно. От властей им заступы ждать нечего. В другой раз вам говорю: пошли! На коней и по дворам!

Он схватил первого попавшегося под руку — это был Эка. Потряс его, как мешок с мякиной.

— Ну, ты, чурбан, говори! Пойдешь со мной?

У того большущая его голова моталась. Вспотевший, перепуганный, отскочил назад, спрятался за остальными и, словно мальчишка, уцепился за рукав Бриедиса.

Мартынь медленно обвел вокруг глазами, голова его поникла, но он тут же вскинул ее.

— Телки вы, а не мужики. Смелости у вас ни на грош! Мало вас эстонец потчевал. Погодите, пока молодой барон не прикажет ремни из спины вырезать, тогда вспомянете Мартыня-кузнеца. Да только поздно будет! Чтобы вам всем околеть! Падаль этакая!

Хотел еще что-то крикнуть, но перехватило дух. Махнул рукой, будто отшвыривая всех вместе с возами. Сплюнул, вскинул молот на плечо и пошел продираться сквозь мшарник так быстро, точно его где-то дожидались.

Обоз двинулся, когда кузнец уже скрылся в сосенках. Возчики брели за возами, втянув шеи и все еще поглядывая по сторонам. Только на дороге через Большие луга Грантсгал шепнул ключнику:

— Ошалел! Дозволяют же таким по лесам шататься да людей пугать…

Но ключник все еще был так ошеломлен, что только губами почавкал.

Поодаль перешептывались Луксты. Сын весь, покраснел, даже белки глаз налились кровью.

— А ведь правду говорил… Подыматься нам надо было да идти за ним. Я бы первый, коли бы только остальные…

— Замолчишь ты, блажной! У кузнеца невесту отымают, а ты из-за этого бунтовать против господ станешь! Пронюхает Плетюган или эстонец, отделают тебя почище, чем вечор Криша Падега…

Эка, шедший почти в самом конце обоза, наконец опомнился. Ударил кулаком по кирпичам, взревел, как разъяренный бык:

— Гнида этакая! Меня за грудки хватать! Не хотелось руки марать, стояком бы в землю вогнал вместе с его молотом. Ну да поглядим, парень, что про это управитель скажет. Зайца в петлю заманивают, волка в яму загоняют, неужто такому душегубу дозволят шляться по лесу да людей пугать!

Сусуров Клав стиснул кулаки и надвинулся на него:

— Посмей только одно слово, одно-единое словечко эстонцу сказать… Завтра мухи станут ползать по твоей бычьей морде. За это уж голову кладу — заруби себе на носу!