На другое утро, чуть свет, крохотная бабенка, точно божья коровка, засеменила из Сусуров, что находились в так называемой прицерковной стороне волости. Оглядываясь, торопливо вышла на лиственскую дорогу. В руке она держала тонкий ореховый батожок, губы ее беспрерывно шевелились, будто читая молитвы. Но никаких молитв она не читала, а только время от времени пришептывала:

— Господи!.. о господи!..

В это же время с другого конца волости, из Силамикелей, тоже в имение, прихрамывая, направился высокий бородатый старик. Походка его была куда неторопливее, чем у бабенки, но зато шаги шире, так что продвигался он почти с той же быстротой. Он шел, вперив злобные глаза в дорогу, и только временами, вдруг вздергивая голову, шипел сквозь редкие зубы:

— Дьяволы!..

Засунув руки в карманы, Холгрен вышел из своего особняка и направился к конюшне. Он глядел по сторонам, что-то высматривая, временами посвистывая. Все в имении знали: если эстонец улыбается или насвистывает, значит, либо обозлен, либо зубы болят. В таком разе на глаза ему лучше не попадаться. Рыжий Берт и второй конюх схватились за вилы и принялись откидывать навоз. Эстонец на сей раз сделал вид, что совсем их не замечает. Когда он проходил мимо ворот конюшни, из своей конуры выскочил большой бурый пес и, ластясь, кинулся навстречу, насколько позволяла цепь. Управляющий остановился, поглядел на него, затем вынул из кармана руку, взял из-под мышки трость и ткнул концом ее в горло псу. Пес с визгом отскочил, глаза у него налились кровью. Он поднялся на задние лапы, потом рыча подпрыгнул, но цепь рванула его, он упал, перевернулся и остался так лежать на месте; воя от бессильной злобы, он скреб когтями землю и грыз цепь. Холгрен ушел, уже не улыбаясь, видимо, хоть немного успокоился.

У клети перед конурой прикорнул другой такой же пес, только чуточку побольше и постарше. Злобно ощетинившись, поводя головой, посмотрел он вслед хозяину. В клети перемеривали остатки овса и ссыпали в другой закром. Из дверей столбом валила пыль, люди сновали, точно в дымном облаке. Ключников Марч, не выпуская из рук бирки, сметал в кучу нагрызенную мышами лузгу. Вскинув на него глаза, управляющий презрительно улыбнулся, белки его стали неподвижными, точно он нацелился в паренька. Голос звучал приторно ласково.

— Что это ты здесь делаешь, голубчик мой?

Паренька этот ласковый голос ужалил, точно оса. Он побелел, черенок метлы чуть не выскользнул из рук.

— Мышиные объедки, барин… В закроме все углы полны. Я думал…

— Индюк тоже думает, а? Ну, а если я прикажу тебе сесть на корточки — на две лапки, как и положено настоящему индюку, — и клювом всю лузгу, одну по одной, носить назад, туда, откуда ты это повыгреб? Ты думаешь, не стал бы? Стал бы, об заклад побиться готов. Ты ведь все думаешь — так подумай, для чего бы это вот сия штучка под мышкой предназначена? Ты ведь знаешь, коли я ею приласкаю, так будто горячим железом зад обожжет.

И рука его словно и в самом деле примеривалась сделать это. Белки налились кровью, как у пса. Управляющий затопал ногами.

— Сукин сын! Скотина ты рогатая! Ежели здесь пуры-другой не хватит, так мне, выходит, придется сказать, что это вы со своим колченогим стариком сгрызли, — потому как у нас мышей вовсе нет, ведь о них только сказки рассказывают! А ну-ка разом назад ссыпать, чтобы все было, как и раньше. Чтобы ни одной шелушинки не пропало!

Мужики, выгребавшие овес, затаили дыхание, только слышно, как грабли усердно скребут по глиняному полу.

Полпути до коровника управляющий прошел насвистывая, потом вдруг затих. Скотница кинулась поцеловать ему рукав. Почему коровы не на выгоне, давно бы уже пора… А может, и не пора, может, все, как и в другие дни, но управляющий злобствовал, считал, что все не так, как надо. В коровник он обычно не ходил, но сегодня сам откинул воротца. Молоко с журчанием лилось в шесть подойников, в нос ударил запах хлева. Бык сердито взревел, уставив навстречу барину рогатый лоб, вылизывая слюнявым языком ноздри, пялясь выкаченными глазами. К несчастью, первой дояркой оказалась Красотка Мильда — после ключникова мальчишки управляющий больше всех ненавидел ее. Прошел пяток шагов, ступил в навоз, но даже не заметил этого. Тихонько вынул из-под мышки трость и ткнул ею в крутое бедро Мильды. Та дико вскрикнула, ткнулась вперед, не то корова, не то сама опрокинула подойник, белая жидкость расплескалась множеством ручейков. Управляющий, насвистывая, вышел. Скотница стояла, прижавшись к воротам, и глядела глазами овцы, над которой занесли нож.

Но управляющий даже не заметил ее. Дойдя до половины двора, остановился. Трава была мокрая, ночью поморосил мелкий дождичек — что кот наплакал, полям опять ничего не досталось. Ячмень до времени желтеет, лен высыхает, а только отцвел, рожь, не дозрев, начнет осыпаться. Дождь будет или вёдро — все управляющему надо знать, за все он в ответе. Холгрен перестал свистеть и закинул голову. Ветер гнал прочь редкие темные облака. Ну, известное дело, унесет — больше и не польет.

До чего ж погано сегодня на душе у танненгофского управляющего Холгрена. Бестолково и оплошно все, что он тут натворил. Где же оно, мудрое решение сдерживаться, так чтобы никто не мог ни на что пожаловаться молодому барону? Куда подевались гречневая каша и бочонки с пивом? Что было вчера и позавчера — это они позабудут, он знал своих лапотников. А о сегодняшнем дне будут плакаться, тут уж сомневаться нечего. Будь оно проклято, это ожидание неизвестности!

Ну как тут сдержишься, коли ночью глаз не смыкал, коли до зари пролежал, не выпуская из рук пистолета и прислушиваясь, не крадутся ли? Либо чурбаном, либо ангелом здесь надо быть. Сам нечистый вчера попутал, со страху дозволил этому негодяю кузнецу уйти в лес. Навалиться надо было всем — молот выбить, вожжами скрутить, в каретник — драть, драть, драть, чтоб и не поднялся. Насмерть запороть — ведь за этакого душегуба не вступятся ни молодой барон, ни шведы. Страх должен быть, а иначе разорятся как баронские, так и казенные имения. Дай волю одному, так и остальные начнут огрызаться.