— Ну, ты же со всеми птицами в дружбе. Она звонит, а ты, верно, годы считаешь?

— И этак приходится. Сегодня утром завралась, я-то еще не так скоро помру.

— Может, кто другой?

Старик быстро вскинул густые нависшие брови, но сразу же и опустил.

— Ну, кому другому… Старуха меня намного переживет. Отец-то все еще по кирпич ездит?

— Вместе с Иоцисом, как и все. До субботы еще будут гонять, молодой барин приказал.

— Этот загоняет почище старого. Этакие возы нагружают — у отца на днях шкворень сломался; сварили,

Он замолчал, видимо, пытаясь перевести разговор на другое. Тут бы — разве Майя не знала — в самый раз помянуть Мартыня, но о нем старик сам никогда не заводил речь, за все эти два года ни словечком не обмолвился. А как бы она сейчас охотно порасспросила о нем, но коли сам не хочет, разве станешь выспрашивать?

Из-за хлевушка вышла Дарта, увидев Майю, поспешила к ней. Такая же, как Марцис, рослая, для своих лет еще крепкая, подвижная и говорливая.

— Гостьюшка! А я-то, дурная, привязала коровку да еще безделья ради травы понарвала.

Она скинула нарванную траву у двери хлева и вытряхнула передник.

— Какая там гостья, просто мимоходом остановилась. Надо Анну подождать, она еще дочку одевает.

— Ну да, голубушка, она же у тебя строгая хозяйка. Господи, и ведь как только на свете не бывает! Чужой человек, невесть откуда привезли в дом, и нате-ка — самый набольший распорядитель стал.

— Да не так уж оно худо, матушка, люди наговорят бог знает что. Будет в доме новый хозяин, утихомирится.

Майя поздно спохватилась, что завела такой разговор не к месту. Дарта присела на камень у самой стены и тяжело покачала головой.

— Что утихомирится, знаю. Как овечка среди волков, ты там жить будешь. От отца тебе заступы не было и не будет. А Мартыня нет. Самого-то калекой сделают, как и отца, коли попадется им в руки.

Марцис все время, пока она говорила, кривился, точно его кто шилом тыкал. Видно, забыл про свою спину, попытался даже разогнуться.

— Не мели ты попусту! Никто моих сынов не схватит. Никто моих сынов калеками не сделает.

Дарта не слушала его. Плакать она не плакала. Эти Атауги-кузнецы сами будто из железа — так по всей округе про них говорят.

— Вот так пропал Юрис, вот так и Мартынь пропадет, — твердила Дарта. — А тебя отдадут этому болвану, Лауковскому приблудному.

— Не надо про это, матушка! Уж так, видно, суждено, сам господь бог тут ничего не переменит.

— Потому что вы в бога не веруете — ни ты, ни Мартынь. И Юрис тоже не веровал. Потому что у вас не настоящий, а лютеранский бог. Была бы еще в Лиственном католическая церковь, я бы всех проклясть велела. Никто бы в воскресенье с утра не поднялся, ни рукой, ни ногой не пошевелил бы,

Марцис рассердился всерьез.

— Не городи ты, мать! Никакого проку от твоих богов не было и не будет. Чушь одну они вам там с амвонов несут. Школы заводят, грамоте учат, заповеди да молитвы. И все только, чтобы для господ побольше холопов послушных вырастить.

— Я вот схожу в Лиственное к пастору. Скажу ему: да это же почище смертоубийства, что они с дитем хотят учинить. Разве ваш Лютер, скажу я ему, велит освящать деянья извергов?

Старик сплюнул.

— Нашла спасителя: лиственский поп к нашему эстонцу в гости ездит. Поп, он на то и есть, чтобы господам служить, для того и держат его и кормят. Спасители у нас в дедовские времена были, когда и сам крестьянин человеком был, а не навозом под господскими ногами. А вы отпали от них — ты со своим католическим богом, и Юрис, и Мартынь, да и Майя тоже. Вот потому-то у нас все так и выходит.

Дарта вскинулась, рассердившись не меньше его.

— Ну, ты, со своими спасителями! Где же они были, когда старый Брюммер приказал тебя искалечить? Гляди! Сколько уж раз этот самый лиственский лютерец клял тебя. Сколько раз грозил — коли поймают, выпарят твою кривую спину так, что разогнется.

— Моя спина и так и этак ни на что больше не годна. Позвонки перебиты, тут уж ничего не поделаешь… Последнюю свою косточку оставил бы этим волкам, только бы Майю нашу отдали…

Майя не могла больше выдержать, у нее задрожали плечи.

— Да перестаньте же, родимые… что вы меня мучаете! Не могу я больше… Хоть прочь беги!

Марцис, опомнившись первым, даже сник.

— Я же, доченька, ничего, вот только старуха дурная… А тебя не томит ли жажда, никак с самого утра соленого поела?

— Ничего я не ела… Только вот здесь у меня жжет… так и печет…

— Так пойдем, дочка, дам тебе испить. Есть у меня холодненькое.

Он оперся руками о колени и поднялся со скамейки. Ноги его двигались неестественно проворно, точно рысцой унося вперед скрюченное тело, В клети по стенам еще увядали Яновы венки, стоял терпкий запах муки и трав. В лохани заплесневевший толстый слой овсяной мякины и ржаных зерен. Когда внизу выдернули затычку, плесень опустилась пониже. Липовый ставец с белыми обручами наполнился желтоватым пенистым соком. Майя пила так, словно и впрямь умирала от жажды, отрывалась и снова пила, пока, наконец, облегченно не перевела дух.