Элизабет молча ждала, когда отец говорил, но потом она вся в слезах попросила меня:

— Виктор, ты должен найти способ, как помочь Жюстине. Я люблю эту девушку и уверена, что она не могла убить никого. А тем более бедного милого мальчика, которого сама вынянчила.

Элизабет просит помощи у Виктора.

Суд над Жюстиной.

На другой день я отправился в суд вместе с отцом и Элизабет. Как бы я хотел сам взять на себя это убийство, чтобы спасти от наказанья Жюстину. Но я был в Германии, когда это случилось, и всякий, выслушав мое признание, решил бы, что я лишился рассудка.

Против Жюстины свидетельствовали обстоятельства, но прямых доказательств ее вины не было. Сама она говорила, что, узнав о том, что Уильям пропал, побежала в лес искать его. Она так долго бродила по лесу, что подошла к воротам уже после девяти часов, и они были заперты. А потому она до рассвета ждала в сарае, в деревне неподалеку. Наверное, она ненадолго уснула, и ее разбудили шаги.

Жюстина не могла объяснить, каким образом медальон с шейки Уильяма очутился в ее кармане. Она понимала только, что кто-то его туда положил.

— Но кто же? — взмолилась она. — У меня нет ни единого врага во всем белом свете! И если кто-то убил Уильяма ради этого медальона, зачем было класть его ко мне в карман?

Элизабет вышла свидетельствовать в защиту Жюстины. Она говорила о ее добром нраве, просила у суда снисхождения. Но по злым взглядам судей я видел, что их ничто не переубедит. Они уже признали Жюстину виновной.

Я выбежал из суда сам не свой. Ведь это я, я был во всем виноват! Ведь это я создал его!

Жюстина заснула в сарае.

Немного погодя отец и Элизабет присоединились ко мне. Они едва держались на ногах, лица их были бледны.

— Ах, Виктор! — простонала Элизабет. — Всё даже хуже еще, чем мы думали.

— Жюстина сама призналась в убийстве, — печально сказал отец.

— Нет! — закричал я. — Не верю!

В эту минуту один из судейских выбежал во двор и обратился к Элизабет:

— О, мисс Лавенца, арестованная хочет с вами поговорить.

Элизабет повернулась ко мне.

— Я должна сделать это для Жюстины, несмотря на ее признание. Но одна я не выдержу нашей встречи. Прошу тебя, пойдем со мной.

Я был в ужасе при одной мысли о том, как посмотрю Жюстине в глаза, но я не мог отказаться.

Она сидела на соломе у себя в камере. Руки были связаны, голову она свесила на колени. Увидев нас, она бросилась к ногам Элизабет и горько заплакала.

Жюстина призналась!

— Ах, Жюстина, — проговорила Элизабет. — Зачем же ты нам лгала? Я так убеждена была в твоей невиновности, несмотря на все улики, и вот вдруг узнаю, что ты сама во всем призналась…

— Да, я призналась, — выговорила Жюстина среди рыданий, — да только ложь все признания эти. Они мне сказали, если, мол, я не признаюсь, мне вовеки Царствия Небесного не видать. Я перепугалась, ну и сделала все, как они велели. А теперь не могу. Не могу я помереть так, чтобы вы думали, будто я своими руками убила сокровище мое дорогое! Я и раньше вам всю правду сказала, и теперь говорю. Вот. Теперь вы все знаете. И Господь знает. Я умру спокойно. Я не виновата!

Я смотрел, как они рыдают друг у друга в объятиях, и жестоко страдал. Чем мог я утешить двух прекрасных женщин, которых знал и любил всю мою жизнь?

Жюстина клянется, что она невинна.

Как ни старались мы с Элизабет переубедить судей, всё было напрасно. На другой день, едва рассвело, Жюстину Мориц повезли на городскую площадь и там повесили, как убийцу.

В отчаянии, в тоске думал я о том, что уже двое из тех, кого я люблю, пали жертвой слепой моей самонадеянности!

— Как дальше жить? — спрашивал я себя. — Для меня самого самоубийство было бы избавлением, но как я могу навлечь новое горе на несчастного отца и бедную Элизабет?

К тому же я не знал, какие новые козни строит против моих близких проклятое чудище. Я должен был их защитить.

А потому я решил стряхнуть с себя тоску и действовать.

— Однажды, — сказал я сам себе, — я нападу на след мерзкого чудища, и оно мне заплатит за свои злодейства!